Алексей Грачев – Уроки агенту розыска (страница 33)

— Я надеюсь, молодой человек, что вы не обидите меня. Посочувствуйте мне: попасть в такое общество, что может быть ужаснее для культурной женщины. Меня, действительно, зовут Анна Васильевна. А Инной Ильиничной звали просто так, мои знакомые, шутки ради, что ли.

— Идите, гражданка, — попросил строго Костя, — некогда мне слушать. Работы много и без вас…

Инна Ильинична улыбнулась криво, пошла по коридору заплетающейся походкой. Того и гляди, опустится на доски пола, затертые ногами, под эти слабо мерцающие пыльные окна. И опять, уже не оглядываясь, заговорила:

— А знаете ли вы, что ваш учитель Семен Карпович взял у Артемьева золотые кольца. Его выпустил на свободу, а кольца себе. Да его ваш суд расстреляет сразу же, как узнает. Я могу рассказать об этом, если вы не промолчите. Как вы будете жить потом, когда Семена Карповича не будет на свете. Совесть замучает…

— Идите, гражданка, — снова упрямо повторил Костя и подтолкнул ее в спину. Она посмотрела на него умоляющим и злым взглядом, в глазах блеснули слезы. Но вот резко повернулась и уже решительно и быстро пошла по коридору. В кабинет Ярова вошла уже другая женщина — гордая и надменная. Села в кресло рядом со столом, взяла папиросу, предложенную Яровым. Раскурила неторопливо, выпустила клуб дыма и стала в упор разглядывать Ярова. Тот покраснел чуть и, чтобы прогнать это смущение, усмехнулся, склонил голову:

— Ну, так рассказывайте, Инна Ильинична, что за человек был у вас в гостях, в черной куртке.

Она ответила спокойно и твердо:

— Меня зовут Анна Васильевна. Это указано в документе, который отобрали ваши люди. А ночевал у меня случайный знакомый. Я познакомилась с ним возле трактира. Очень интересный мужчина, неотразимый, влюбилась, едва увидела. Пошла бы за ним на край света.

Она явно издевалась. И даже кривила губы и сажала в Ярова струю за струей табачного дыма. Тот улыбался и кивал головой, как доверял ее словам. Спросил вежливо:

— Конечно, это был не Сеземов. В дальнего родственника есть ли смысл влюбляться…

Вот теперь стало ясно, что женщина пыталась бодриться, пыталась играть роль безразличной. Как-то сразу понурилась, согнулась, ответила глухо:

— Нет, конечно, это не Сеземов был. Того я давно не встречала.

И придавила папиросу с силой о пепельницу, прикусила вдруг губу, как боясь расплакаться. Яров вышел из-за стола, аккуратно загоняя гимнастерку под ремень. Обошел Инну Ильиничну и остановился возле Кости.

— Ты, Пахомов, можешь идти. У нас разговор долгий, он еще будет продолжен в Чрезвычайкоме. Там давно хотели с нашей знакомой повидаться да потолковать…

В ответ звонко щелкнули пружины кресла, в котором сидела Инна Ильинична. Уткнулась лицом в локти, зарыдала глухо.

29

Конец августа был тревожный. Горели железнодорожные мастерские, подожженные контрреволюционерами, уезды со страхом ждали появления новой банды во главе с унтером царской армии Иваном Решко, затопила губернию волна самогоноварения, проституции, беспризорности. И не выходила из головы история с Инной Ильиничной. Шел ли в губрозыск, сидел ли за разбором какого-то нового преступления, слушал ли лекцию работника Губкома партии, стоял ли в очереди в милицейской столовке за котелком супа из пшена, так называемого «кондёра», ждал, что вот сейчас кто-то скажет торопливо:

— Ребята, арестован Шаманов. Преступление по должности.

Но никто не говорил таких слов. И сам Семен Карпович, как всегда, приходил на работу, командовал, покрикивал, хотя знал, что Костя арестовал Инну Ильиничну. Будто ничего не случилось.

А тут еще вызвали в Чрезвычайком поздним уже вечером. В небольшой комнатке, тускло озаренной электрической лампочкой, было трое. Впервые близко увидел, председателя губчека Агафонова. Он стоял у круглого камина, заложив за спину руки, словно грел их. Четко выделялись запавшие скулы, широкий лоб. Запрокинул голову с коротко остриженными волосами, прижался затылком к камину, будто тоже грел или разглядывал потолок старинного особняка, исчерченный лепными квадратами. Оглянулся на вошедшего Костю, двинул широким плечом, поправляя наброшенный поверх пиджак.

— Проходи, Пахомов, и садись.

За круглым, на тоненьких ножках столиком, сидел молодой мужчина в гимнастерке с расстегнутым воротом и в красноармейской фуражке с красной звездой. А на стуле возле зарешеченного окна — согнувшись, исхудавший до неузнаваемости Сеземов. Вот он поднял голову, вытянулись еще больше плоские черные от щетины щеки. И опять уставился в пол, выложенный паркетными плитами. Кажется, не удивился ничуть.

— Смотри-ка, Пахомов, — проговорил Агафонов осипшим голосом, — ангел какой сидит. Только крылышки ему прицепить к лопаткам и вспорхнет в райскую обитель. Взяли его вчера в Рождественской церкви. Прятался в чулане, а по соседству в тайнике, в гробах пустых оружие — пистолеты, да браунинги, да гранаты. А он говорит, будто ночевать зашел к попу, мол, негде ему голову прислонить стало, как дезертировал из полка, да из командиров санитарии. Бывший царский поручик и вдруг взялся ухаживать за больными красноармейцами. От радости, значит, решил господин Сеземов послужить, верой и правдой революции. Говорит, плохо чувствовал себя, вот и ударился в дезертиры. Простить просит. Мол, завтра же поедет на фронт.

— Так кто такой был у Инны Ильиничны в гостях в черной куртке и красноармейском шлеме? Кто? — вдруг сразу изменившимся голосом угрюмо спросил он.

— Скажешь ты мне или нет, белогвардеец?

Стул скрипнул. Сеземов еще ниже пригнул голову к коленям, потер ладони рук.

— Я не знаю… Какая-то нелепость, уверяю вас…

— Не знаешь…

Агафонов опять обернулся к Косте:

— Оказывается, он и Озимова не знает.

Сеземов снова пригнулся на стуле, заговорил торопливо:

— Верно, был я в Фандеково. Чего уж там… К отцу ехал в Ануфриево, а тут эта банда. Да прямо в избу, где я остановился, к Игнату Кривову. Вот тут и увидел меня ваш работник, — кивнул он головой на Костю. Только поимейте в виду, что я сохранил жизнь вашему молодому человеку дважды. Там, в Фандекове, спас от этих вандейцев и здесь, в городе, мог бы уложить… Я кровопролитием не занимаюсь…

— Поимеем в виду, — оборвал его Агафонов, — а с Инной Ильиничной только, значит, любовная связь. Еще с мировой войны, значит, с преферансов. А как она в Срубном очутилась, тоже не знаешь? И кто такой человек в черной куртке?

Тут Агафонов швырнул пиджак на диван. Щелкнувшая пуговица заставила подскочить Сеземова. Он оглянулся — глотнул судорожно, забормотал:

— Ну, ей богу… Кто это такой человек? Ну, мало ли там у нее знакомых. Мало ли там… Мало ли…

Уже как помешавшийся начал повторять он. Замотал головой. И шептал:

— Замучался я. Кошмары по ночам… И эти люди, которых уводят по ночам из камеры…

— Кто такой человек в черной куртке?

Агафонов остановился возле уткнувшегося в ладони лицом Сеземова, смотрел долго на вздрагивающие оттопыренные уши. Вернулся к камину.

— Артист ты еще вдобавок, — сказал насмешливо. — Артист Сеземов. Хоть пиши на афишу и к театру… Только Инне Ильиничне ты прислал того человека. Я верю, что она ничего больше не знает. Спекулянтка, барыня, которой хорошо поесть да поспать. За это она хоть с кем ляжет в кровать. Хоть с чертом. Лишь бы он попоил да покормил.

Тут он почему-то приветливо улыбнулся Косте. И мужчина, слушавший молчалива все это время, обнажил белые зубы и впервые двинулся. Положил на стол руки, негромко спросил:

— Артемьева вы тоже не знаете, Сеземов?

Сеземов поднял голову, пожал плечами.

— Я вас не понимаю… — пробормотал он. — Вы меня в довершение ко всему еще и на одну доску с этим налетчиком.

— Там мешок муки нашли, в церкви, — продолжал спокойно мужчина. — И браунинги. Из такого вот браунинга стрелял Артемьев в сотрудников милиции Шахова и Глебова. Не в этой ли церкви ему дали, взамен на муку, или еще на что…

— Я там только ночевал, — устало ответил Сеземов. — Мышей много да крыс в подвале — спать не давали. Их мне тоже за преступление припишем.

— А припишем мы тебе, Сеземов, — сказал повеселевшим голосом Агафонов, — еще бывшего следователя господина Казюнина… Да-да, — добавил он, насмешливо глядя на обернувшегося тотчас же Сеземова. — Уж его-то ты знаешь… и в преферанс играл вместе и в биллиард в «Царьграде», да и Инна Ильинична обоим близка. Позавчера арестовали Казюнина в Сухаревском проломе, знаете, наверное, такой домик неприметный возле бани. Банщик еще там жил, а теперь склад оружия… Даже бомбометы и траншейные пулеметы Сент-Этьена были прихоронены. Там и Казюнин жил-поживал… Так что с другого конца, но придем мы к черной куртке, Сеземов.

— Хорошо, — вдруг проговорил вяло Сеземов и опять потер ладони рук. — Только завтра утром — до утра дайте побыть одному да подумать…

— Надеешься, белогвардеец, — жестко сказал Агафонов, — дескать к утру Мамонтов прискачет в город и освободит. Далеко еще Мамонтов. Отсюда за ночь не доскачешь, разве что на сказочных конях. А сказки, господин Сеземов, только в книжках, да тем более, что вчера целый эшелон коммунистов поехал встречать Мамонтова пулями. Так что можешь побыть один. Посмотрит охрана за тобой внимательно, чтобы не учудил ерунды какой на постном масле. Уведи его, Васильев.

Мужчина поднялся и Сеземов встал, оглянулся на Костю. Хотел сказать что-то, да лишь махнул рукой, качнулся к двери по-пьяному.