Алексей Грачев – Уроки агенту розыска (страница 35)
— Зови дядя Ваня.
— Спасибо, дядя Ваня, — опять тихо проговорил Зюга. Яров поднялся, расправил привычно ремень под гимнастеркой.
— Ну раз заработали мы спасибо, — шутливо сказал он, — тогда пойдем. Пора и нам на свою работу…
Он пожал Зюге руку, Костя тоже кивнул парнишке. Но едва отошли от кровати, как послышался слабый голос:
— Дядя Ваня…
Яров вернулся к кровати.
Зюга пристально смотрел на него, приподнявшись на локте. И в запавших глазах удивление менялось с испугом, недоумением:
— Вы меня не допрашиваете. Всегда ведь допрашивают. Не зря приходили.
Яров улыбнулся, пожал плечами:
— Видишь. Хотелось бы поговорить с тобой кой о чем. Да больной ты, поправляйся. Потом сам, без подсказки, нам расскажешь. Понимаешь, что на свободе те, кто тебя саданул револьвером по голове без всякой жалости…
— Это он, Мама-Волки, — угрюмо проговорил Зюга. — Закричал на меня. Мол, я «сука». И слова мне не дал сказать, как шаркнет. А ведь любил я его. Таким как он хотел быть, настоящим «жиганом».
Добавил, заискивающе глядя на Ярова и на Костю:
— А где они теперь, не знаю. Тетя Мария меня на эту работу взяла: торговать папиросами. Вот тут и увидел я Маму-Волки. Ну и дядю Колю. Тот молчит всегда. А дядя Казимир с картами. Ловко играет, кого хошь высадит, разденет. И уж потребует свое. А то из нагана. Он у него под ремнем, справа…
— Может, ты извозчика знаешь, который знаком этим громилам?
Зюга ответил тут же:
— Как же. Дядя Силантий приезжал один раз к дому, привозил, что не знаю. Знаю только, что пили они вино и о чем-то толковали потихоньку. А у дяди Силантия дочь есть, Настя. Красивая…
Он вздохнул мечтательно.
Как видно, еще не знал беспризорник о судьбе Насти.
— А где он живет, этот дядя Силантий?
Костя, оторопевший от признания Зюги, не успел сказать первым. Зюга махнул в его сторону рукой:
— А вон где они живут с этим утконосом. Возле дома «сыщиков». Знаю — как же. Мы там часто на берегу костры жгем, да и ночевали не раз. А Настька мимо ходит. Ходит мимо нас и не боится. Даже в полночь, бывало. Идет, стучит каблуками. Красивая, — повторил он задумчиво. Яров обернулся к Косте — зло посмотрел на него и снова наклонился к Зюге.
— А лошадь у него какая? Вороная или гнедая?
— Да вроде такая бурая, что ли. Или коричневая. Ну вот вроде как кофе густо заваришь. Сперли мы как-то из лабаза несколько банок, варили на берегу на костре. А дядька Силантий потешный, боится всего. Мы у его лошади на леску с хвоста резали, так он даже кнутом нас не стегнул, боится, как бы мы его дом, что ли, не сожгли. Только крикнет как на лошадь: но-но…
Зюга изобразил, как Силантий машет рукой, и опять улыбнулся, да вдруг устало облизнул посиневшие губы, откинулся на подушке…
На улице уже Яров сказал задумчиво:
— У паренька есть еще человеческое в душе. Раз по матери плакал.
Он посмотрел на Костю.
— А вы что же, в одном дворе живете, может, с бандитами. Чаек попиваете с Шамановым и не ведаете, что в другом окне тоже чаек попивают объявленные вне закона… Ты вот что, — приказал, посмотрев на карманные часы: — Иди и наблюдай за домом Силантия. Придем в десять вечера с обыском, встречай нас. Коль надо будет, стреляй. Да, а Шаманову пока ничего не говори.
31
Ехал в вагоне трамвая, шел мостовыми, переулками, щуря глаза от порывов гибкого ветра, вздувающего тучи пыли, выгоняющего из дворов и окон домов едкий запах карболки, печного дыма.
Он прошел мимо трактира «Орел» — в глубине увидел головы, руки, сжимающие стаканы. Мелькнула фигура Ивана Евграфовича, с улыбкой несшего на подносе чайники. Значит, какие-то важные люди для него сидели сейчас за столом, может за тем же, где они сидели.
— Арестуют когда-нибудь его, — подумал, — а он скажет на суде, что у него бесплатно пил вино и чай с настоящей заваркой агент розыска Константин Пахомов. Берите его тоже и судите за связь с уголовным миром, заслужил кару…
От этих мыслей ему стало как-то не по себе. Возле «дома сыщиков», на улице остановился на минуту. Ветер дергал кусок обломанной кровли. Как крыло подбитой птицы, подымалась и опускалась она в небе. Пустынно и нелюдимо смотрели ряды окон.
В конце улицы кто-то выехал на подводе. Костя подумал, что это Силантий, и быстро скрылся в крыльцо, успев зорко оглядеть и каретник, и дом в углу двора, и сарай, примыкавший к дому, крытый щепой, с «козлами» для пилки дров возле ворот, зимними санями, прислоненными к стене.
На столе лежало письмо, первое письмо для него. Разорвал конверт, склеенный из старой газеты, прочитал:
«Хоть бы прошел по селу, посмотрела бы издалека и то рада».
Отложил листок бумаги. Вспомнился этот июльский вечер, грачи в ветвях, солома под ногами и Марьины босые ноги, шлепающие в густой и горячей, как зола из печи, пыли, ее припевка:
Был полдень, когда он пристроил стул в углу своей комнатки. Уже через пару часов зарябило в глазах от кирпичей каретника, досок забора с обломанными наконечниками. Закрывал веки на миг, а не уходила прочь дверь, обитая черной клеенкой, видное наполовину крыльцо, на высоких столбиках, как все равно мостики, с которых деревенские женщины полощут белье. Неслись над двором белыми пуховыми подушками облака, обгоняя одно другое. И все туда, за станцию, к Фандеково. Глядеть, как сушатся в овинах снопы, как подосиновиками горят осиновые поленья в поленницах, как бродят по лесным тропинкам грибовики, как скачут верховые из сельсовета или со станции с поручениями к сельчанам, как режет хлеб мать на своей полосе и как идет селом, закидывая горделиво голову, Мария…
Открылась дверь в доме Силантия и на крыльцо вышла Ольга с сумкой в руке. Шагнула с крыльца и пропала за углом «дома сыщиков». Похожа чем-то она на Марию — постарше только, ясное дело, да и ростом пониже. А волосы такие же, походка как у Марии, грудь колышется, играет зубами, как дразнится.
Вскоре же вернулась Ольга. За ней прошел с улицы в дом сам Силантий. На крыльце, прежде чем открыть дверь, огляделся. А что оглядываться, если ничего человека не беспокоит. Закрывая дверь, снова оглядел Силантий двор, как будто кого-то ждал или же опасался кого-то.
Может, и правда кто-то прячется у Силантия. Вон как навострился сразу Яров. Сразу и обыск наметил, и его посадил сюда. Надеется, значит, кого-то выловить.
Костя снова увидел, как наяву, этого человека с чубиком белых волос на лбу, поскрипывающего сапогами по кабинету, где портрет Ленина на стене, где телефон, где этажерка. Наверное, сейчас советуется с инспектором или с Павлом Канариным. А то и в Губком партии звонит или даже Агафонову докладывает о том, что извозчик Силантий встречался и о чем-то шушукался с Мамой-Волки и что возит он кирпичи от станции на лошади гнедой.
Разные они с Семеном Карповичем. Шаманова боятся жулики, а он никого не боится вроде бы. Вон как рассказывал Иван Евграфович про шалман. Будто и не моргнул глазом Семен Карпович. И еще где-то на него с ножом напали, да увернулся. Какой-то сапожник в него колодкой запустил и тоже увернулся Семен Карпович. А совсем недавно письмо прислали. Читал его всем сотрудникам Яров на летучке: «Уберите Шаманова, господин Яров, а то ему саван на днях. И «перо» есть для него, и пуля».
Посмеивался Семен Карпович, слушая это письмо, потом сказал:
— Мне за свою службу тыщу раз грозили. Да вот ничего, целехонек. Коль от угроз убегать агенту, так шпана живо разгонит уголовный розыск…
Многим в розыске нравится Шаманов этой вот смелостью, своей опытностью, своими шутками. Яров — тот другой. Вроде и не похож он на начальника, как будто какой служащий из союза потребительных обществ. А вот уважают тоже его в розыске. И шпана даже уважает. Нинка-зазноба вон как рассказывала про него. И Зюга…
Вспомнился тут Зюга на больничной койке, его слабый голос. Робкая улыбка. Хитро с ним Яров поступил. Ничего расспрашивать не стал, так тот сам заговорил. А ну-ка начни с допроса, может быть и промолчал Зюга, или как ему, Косте, там, на пароходе, нагрубил бы да «собакой» обозвал. А потом бы запел песню. И незаметно для себя Костя тихо запел:
Почему-то теперь вместо пустынного двора привиделся клуб милиционеров и тот певец с черным бантом под подбородком. Только лицо у него было Зюги. Стоит Зюга и поет под тихий плач скрипки. А сзади будто бы даже Семен Карпович шептал с завистью:
— Все же Яров вывел в люди Зюгу. Человеком сделал…
Кто-то, прервав мысли, вошел на крыльцо, тяжело стал подыматься по лестнице. Он, Семен Карпович. Сейчас откроет дверь, повесит фуражку на крючок, перекрестится на иконы, облизнет губы и скажет Варваре, наверное:
— Ну-ка, Варвар, неси что есть для православного человека…
Нет, разные они все же. И коль идти если с Семеном Карповичем, вечно будет это вот: двор, пропахший перед дождем гнилым мусором, скрипучая лестница, иконы, воры, брань женщин. Идти с Яровым — встретить новых интересных людей, увидишь новые города, какая-то ждет другая жизнь их, агентов розыска.
Помотал тут Костя головой, прогоняя наплывающие в глаза видения неведомой и необыкновенной жизни. И опять потянулись длинные, как версты, минуты. Опять лишь стена каретника да крыльцо, на которое никто не хотел ни подыматься, ни выходить. Раза два, не выдержав, вскакивал, принимался ходить из угла в угол. Все его теперь раздражало: и скрип половиц, и тиканье стенных часов, и звон посуды в буфете от его топанья, эти сундуки, стулья, стены, оклеенные обоями, потемневшие повсюду, продранные кой-где. Тянуло из протопленной печи похлебкой из воблы. Хотелось есть, а надо было ждать Александру Ивановну.