Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 34)

— Меня хоромы твои не интересуют, — ответил Гладышев, входя следом за ним в комнату. Постоял, глядя, как тот снимает ватник, как устанавливает керосинку на табуретке, чтобы зажечь ее.

— Да вы садитесь, гражданин оперуполномоченный, — попросил Буренков, доставая спички. И все ждал. Он ждал, когда зажигал фитиль керосинки, когда сел на кровать, глядя на коптящее пламя, от которого сразу пошло тепло.

— Через неделю можно будет ходить по льду, — сказал Гладышев, присаживаясь на стул, скрестив руки на груди, как китайский божок. — Последние рейсы пароход делает. Туманы и холод вон какие стали.

— Пожалуй что, — согласился Буренков.

Он сходил в кухню, принес чайник, поставил на керосинку, намереваясь подогреть кипяток.

— С чем чай пьешь? — спросил Гладышев.

— Да когда с чем. Выдали глюкозы, ландрин есть, тоже по казарменному пайку. А сейчас вот трески. Хотел было в город своей знакомой отнести.

Буренков опять присел на кровать и хотел спросить: зачем ты пришел, Гладышев? Ведь не так просто пришел.

— У меня дочка большая уже, а от этой глюкозы без ума. Отколет кусок и грызет. А я терпеть не могу, приторно очень. Как поем, так потом под ложечкой сосет. Ну, у меня ведь язва давнишняя. Заработал, когда от колхоза строили дорогу на Рыбинск. Был десятником. Приходилось самому с утра и до вечера вкалывать, жил где ни попадя. Бывало, у дороги так и уснешь в валежнике.

— Сам строил, — припомнил Буренков. — Знаю, каково это. Тоже едва ноги до барака дотащишь.

— Схватишь кусок. А то и напьешься из реки. Речки там родниковые. Может, и оттого. А может, и потому как нервов много убил.

— От нервов, — согласился опять Буренков. — И сейчас ноет?

— Бывает иногда, — ответил как-то охотно и вроде радостно Гладышев.

Он качнулся, вынул руки и протянул их к оранжевому пламени под пузатым чайником.

— Но привык. Говорят, пчелиным пометом хорошо. Меду со сливочным маслом натопить и есть с белым хлебом. Да где его теперь взять. Вот кончится война, как вышвырнем фрица, так и лечиться будем...

— Фрица не так легко вышвырнуть, — не удержался Буренков. — Вчера эшелон пришел на товарную, пробитый весь, как решето. Очередями поливал немец, живого места на вагонах нет.

— Ну, мы и пулей кончим немца, — спокойно ответил Гладышев. Но вдруг насупился: — Два вечера поздно приходишь. Где бываешь?

— А работаем долго. Спросите у нашего околоточного мастера, у Чурочкина. Теперь война, и все на товарной станции работают по десять да по двенадцать часов. И мне не уйти, потому как у меня весь инструмент.

— Не ночевал один раз.

«Всё сообщили, — подумал Буренков о соседках. — Ничего не держится за зубами».

— У Фадея Груздева ночевал, задержался, — признался он. — Заходил выпить стопочку по старой памяти. Знакомы с ним по Чухломе... Живет он у монастыря, над речкой. Можете узнать у него.

— Тебе по Чухломе и Белешин был знаком, — сказал тут Гладышев, трогая бока чайника ладонями, как грея их. — А теперь вы вместе сошлись.

— Это что за Белешин?

— Илья... Илья Андреевич Белешин. Пел он хорошо, плясал. В ночлежке вы встречались с ним.

— А-а, — протянул Буренков, настороженно глянув на оперуполномоченного. «Вот оно — ищут, значит, Муллу. За что только? За колбасу, за спирт? За бриллиант? Значит, в бегах Мулла, а след к нему, к Роману. Но почему к нему? Может, видели в кладовке?»

Он попытался улыбнуться, хотел сказать: нет, не знаю. Никогда не встречал такого. Мало ли тогда гнали этапников отовсюду. Но сказал другое:

— Илью-то я знаю одного по Чухломе. Фамилия только неизвестна. Мы под фамилиями под разными жили. Один мой напарник десять фамилий переменил.

— Ну, и что этот Илья?

— Он кондуктором работает, а где — не знаю. Заходил один раз в кладовку ко мне.

— А больше не встречались?

И опять мелькнула мысль: «Может, и на кожевке видели? А может, все знают из допроса? Может, Антоныч все доложил уже... Или Иван Иванович?»

— Не знаю, кого вы имеете в виду?

— Белешина, — уже нервно прикрикнул Гладышев. — Он здесь по фамилии Горожанкин Василий Николаевич. Под чужим документом, как выяснилось.

— Ну да, если это кондуктор, то был я у него. Пригласил посидеть. Дом — у кожевки. Антоныч там хозяин. Квартирант у него Иван Иваныч, стрелок из военной охраны на железной дороге. И еще один — Кореш. Этого я не знаю.

— Кореш, — разогнул спину Гладышев. — Не слыхали мы о таком.

Он глянул на Буренкова и улыбнулся. Улыбка была недобрая, и голос какой-то торжествующий.

— Какой ты, оказывается, правдивый. Можно теперь выкладывать о дружках, которые все исчезли куда-то. Вчера были наши у кожевки, но не нашли ни Ильи, ни Ивана Ивановича, ни Кореша. Один хозяин дома, который ничего не знает. И ты, конечно, не знаешь, куда они скрылись?

— Нет, не знаю, — выдавил мрачно Буренков. — Сказал же я. После канала не врал милиции.

— Пока ладно.

— Правда, гражданин оперуполномоченный. А откуда мне знать, коль посидел да ушел.

— Здесь на этой стороне грабят квартиры.

— Я не слыхал. Никто не говорил об этом. Даже мои соседки-бабки, которые везде выслушивают.

Гладышев оборвал его:

— Конечно, откуда знать. По радио, что ли, извещать вместе со сводкой. Но это те, твои дружки, а может, вместе с тобой...

— Может, и они, но не со мной, — хмуро отозвался, следя за пламенем керосинки, втягивая носом горечь сгоревшего керосина.

— Это выясним, — пообещал Гладышев.

Буренков ничего не ответил, он снял чайник, поставил его на стол. Достал два стакана из стола, посыпал немного чаю из пакетика в чайник, сказал угрюмо:

— Мне нельзя молчать, я это понимаю.

— Хорошо, что понимаешь.

Гладышев качнулся, точно собрался встать, но все сидел и смотрел внимательно, как раскалывает Буренков глюкозу на кусочки, как наливает слабо заваренный чай в стаканы.

— Чай еще есть. А откуда?

— От сестры, — пояснил. — Нашел в шкафу под днищем ящика пакетик с остатками. Вот и завариваю по крошке. Сам хозяин. Хочу — побольше положу, а то и поменьше. Из Гжатска в эшелоне ехал, — вспомнил он, ставя к локтю Гладышева стакан, — так там жены начальников, похоже, смывались из Латвии. Такие белокожие да глазастые, все по утрам кофий делили. Все спорили, а то и вцепятся, как кошки. Хватили шилом патоки...

— Неужели из-за кофе?

— Всего было, — ответил Буренков, отхлебнув из стакана.

— А тебя что, радовало это? — угрюмо, но вежливо спросил Гладышев.

— Не радовало, жалел. А иногда вдруг вспоминал свою жизнь под звон ключей...

— Они ведь агентов не пыряли ножом.

Буренков зло сверкнул глазами, откинулся, а Гладышев все не вставал, точно сидел и ждал здесь кого-то.

— Они по вине врага такой жизни хватили. Ты — по своей.

— Моя жизнь — это моя жизнь. И стал я таким тоже по чужой вине.

Гладышев пронзительно глянул на него и обернулся резко к окну. Там шелестел ветер. Но вот сквозь ветер послышалось шарканье по карнизу. Буренков насторожился и даже подался в сторону, как ожидая выстрела из окна. Все сегодняшнее вспомнилось вдруг с такой отчетливостью, что он вздрогнул. Может, это они, Иван Иваныч, Илья с Корешом. И Гладышев пришел, конечно, не случайно. Он тоже почуял, что кто-то может прийти. Сбежал Мулла, может прийти к Роману.

В стекло окна постучали, послышалось приглушенно:

— Ромка, выдь-ка...

Буренков шатнулся в сторону, невольно с каким-то отчаянием глянул на Гладышева. Тот приложил палец к губам.

— Сиди тихо, — шепнул и выхватил из кармана наган. — И чтоб ни звука, понял!