Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 33)
— Как же, — ответила девушка, скрываясь за дверями. — Полегче теперь будет нашим на фронте.
«Легче-то легче, — подумал он, кидая в лицо пригоршни ледяной воды, фырча от зябкого холода. — Только когда вот эта подмога придет? Может, после того, как немцы будут в Москве? Нет! Трудно поверить, что Москва и под немцами. Этого не случится. Москву партия не отдаст ни за что».
Он вытерся вафельным полотенцем, поставил чайник на примус. Пока чайник кипел, быстро побрился. Пил чай, прислушиваясь к редким шагам в кухне, к плеску воды.
Входная дверь стукнула резко. Это Нюся. Понеслась по раннему снегу, по сугробам. Ладошку к щекам, голову вниз, жмурится...
Оделся, выбежал тоже в вихри снега. Над городом висела рваная муть. Эхо стука поездов напомнило ему о сегодняшнем сообщении. «Продвинулись». Может, немцы? Может быть, они идут уже городом, выставив вперед автоматы...
В кабинете у него сидел Гладышев, закинув ногу на ногу, курил и слушал радио.
— А я уже с полчаса.
— Откуда мне знать.
— Да оно понятно.
Гладышев глухо покашлял, под серой шинелью грудь подергалась — было похоже, что его бил озноб, что он не мог никак согреться.
— Озяб где?
— На переправе. — Гладышев выругался, снова кашлянул тяжело, свирепо выдохнул: — Капитан парома ждал, пока пройдет туман, пока не разойдутся полыньи. Час стоял. И мы мерзли там, на ветру.
— Ты мог бы на лодке.
— Пока работаешь веслами...
Гладышев махнул рукой, кивнул на окно, точно на человека, который прятался за этими зелеными шторами:
— Слушал сейчас радио. Англичане продвинулись под Тобруком. Наступают. А немцы с итальянцами бегут назад. По пескам. А их там, может быть, львы да шакалы пожирают...
Он подмигнул, и Коротков не сдержал улыбки. Тобрук... Тот далекий и таинственный Тобрук. Он рисовался ему белыми очертаниями построек, синевой моря, желтыми песками. Там черные женщины с белозубыми улыбками; там пальмы и кокосовые орехи, финики и лепешки из какого-то тростника... А какого? Читал о нем давно. В книге о путешествиях.
Много он перечитал их, когда учился в Москве на курсах работников милиции. Ночь, все товарищи по учебе спят уже, а он листает потихоньку книгу про путешествия. Больше всего любил про далекие плавания, острова в океанах, джунгли, о пиратах, индейцах...
— Ну, немцы, что же, Порфирий Аниканович, словно и не бегали никогда? Вспомни-ка, сколько их били. В Польше их немало положили. И «Адмирал граф Шпее» затонул. А греки оборонялись в ущельях? Или норвежцы под Нарвиком? Помнишь, сколько дней шли бои... С месяц, наверное. Так ведь Норвегия. Там что — одна рыба да шхуны... И ружья-то, наверно, больше охотничьи, на тюленей...
— На тюленей, — усмехнулся Гладышев. — Скажешь тоже. Норвежцев вооружали англичане. Но все дело, конечно, в уверенности. И в самолетах. Есть самолеты над головой — головы не подымешь. Тут тебе и каюк, и конец войне.
— Это как сказать, — задумчиво и уже недовольно ответил Коротков. — Будут и у нас самолеты. Наладят производство. Американец подбросит. «Кобры» уже летают у нас. Сбивать побольше будем «мессеров». Так и сравняемся...
— И ладно тогда. А я вот что пораньше, — нахмурился Гладышев. — Грабежи идут на нашей стороне. Обирают квартиры эвакуированных и кто на фронте или на оборонительных работах. Вчера пришла женщина — Агеева. Под Москвой она копает рвы. Две недели. Муж где-то на фронте. Приехала побывать. А в квартире разгром. Унесли вещи. Вот список, — он пошарил в сумке, вытащил клочок мятой бумаги, шлепнул о стол, как наклеил. — Вещи кой-какие. Но не это разволновало женщину. Нашли у нее в комоде, под бельем, серебряный кошелечек старинный и еще жука. Золотого жука. Крылья у него растопырены, вместо кишок жемчуг вставлен, а на голове коронка из бриллиантов. Дорогая вещь. Досталась от родителей мужа. Они ювелиры были. Дорогая вещь, — повторил он задумчиво, может быть представляя этого жука.
Он заглянул в листок:
— А по брюшку жука вырезана дата: «25 октября 1876 года». По-немецки написано. Вот сколько годов жуку. Плакала очень она и просила найти эту вещь.
— Найти, значит, — прервал его Коротков. — Проще было спрятать подальше. А теперь ищи.
— И так запрятала, но шарили крепко. Видно, налетчики знают, что в квартирах надо все перетряхивать. Вот и нашли.
— Кто бы это мог, Порфирий?
— Вчера у Буренкова был какой-то парень. Невысок, в фуфайке, сапогах. Похоже, дезертир или с оборонительных. Спрашивал хозяина. Но соседи сказали, что еще нет с работы. Похож на Емелю.
Коротков прошелся по кабинету, взглядывая на Гладышева.
— Эксперт был в ограбленных квартирах?
— Следов нет. В перчатках работают. Профессионально. Полагаю я, что это старая школа.
Коротков понял, что имел в виду уполномоченный.
— Думаешь, что это Буренков? А данные?
— Данных пока нет. Но на нашей стороне не осталось уголовного элемента. Ни одного подозрительного. Подростки вряд ли догадаются шарить в комоде. Нет, это старая школа. Это почерк бывалых. А, кроме Буренкова, некому вроде бы.
— Доказательства где?
— Нет доказательств! — раздраженно ответил Гладышев. — Но два вечера не мог я застать его. Приходит поздно. А был случай, что и не ночевал. Где был? У Заваркиной не гостил — узнавал я. Так где он мог быть? В какой-то воровской компании, в шалмане?
Вошел Демьянов — и Коротков, и Гладышев поднялись. Демьянов стоял, он смотрел на Короткова неотрывно, точно не узнавал.
— Сейчас позвонили из дистанции тяги, — сказал он мрачно. — Пропал у них один кондуктор. Второй день не выходит на работу. Послали нарочного. Но дома нет. Нет и вещей. Он скрылся. Фамилия ему — Горожанкин, Василий Николаевич... Пойдешь ты, Петр Гаврилович, в дистанцию тяги.
— Хорошо, — сказал Коротков. — Я иду сейчас же.
— Но это еще не все, — все так же мрачно проговорил Демьянов. — Второе сообщение поступило из военизированной охраны. Там пропал стрелок Назаров Иван Иванович. На квартиру к нему отправились Кондратенко с Семиковым. Должны сообщить, в чем тут дело.
Он повернулся, вышел, какой-то странный.
— Ну, я пойду, — смахнул со стола листок Гладышев, с хрустом засунул его в карман. — Только что же мне делать с Буренковым?
— Поговори про Белешина. Понимаешь, я сам мог бы. Но он будет молчать. А ты как участковый больше имеешь права задавать вопросы. Спроси, знал ли он такого по Чухломе.
— Надо было раньше его в допрос, — упрекнул вдруг Гладышев. — Быстрее бы дело пошло.
Коротков пробормотал сердито:
— Ты думаешь, что это вроде картошины: сунул в землю — и через две недели зеленые росточки выйдут...
Он выругался про себя с яростью, так что Гладышев удивленно вскинул голову, из-под козырька разглядывая лицо старшего оперуполномоченного.
— Понимаешь, — заговорил, сдерживая раздражение, Коротков, — разный метод розыска есть. Сколько следователей, столько и путей. И я думал про Буренкова, когда возникло подозрение насчет чисто одетого. Но возьми его в допрос? Во-первых, может, тот, чистый, не имел отношения к Чухломе. Потом — мало ли певцов? Буренков мог показать совсем на другого, и мы бы запутались. Он мог бы отмолчаться, и скорее всего. Вряд ли такой налетчик в прошлом легко будет выкладывать о своих друзьях, пусть даже и стал на честный путь жизни. И наконец — это худшее. — Коротков помедлил. — Допустим даже, что он связан с Белешиным, что он орудует с ними. Значит, провал. Только и делов...
— Ладно, — вставая, сказал угрюмо Гладышев, — ты опять прав, я ничего не могу возразить. И я поговорю с Буренковым. Но при случае я арестую его.
3.
В этот день Буренков получил в пути по казарменному пайку килограмм трески. Он завернул эти две рыбины в обрывок газеты, а вечером, когда собрался домой, подумал, что есть причина побывать у Римки. Он принесет ей треску и скажет, что это подарок.
Мысль обрадовала его, и он заторопился домой, чтобы побриться и переодеться в чистое. Было уже темно и морозило, и над водой подымался пар, обещая скоро густой туман. Там, на пароме, переезжая Волгу, он еще ругался даже — как бы из-за этого тумана не сорвалось у него свидание. Но когда, открыв дверь кухни, ввалился в нее поспешно, то шатнулся назад. Посреди кухни на табурете сидел, распахнув по обе стороны хвосты шинели, сам участковый уполномоченный Гладышев. Вокруг него стояли все три старухи, слушая какие-то его, может быть, наставления и указания. Завидев Буренкова, все три шмыгнули по своим комнатам. Буренкову тоже захотелось так же бесшумно и быстро шмыгнуть на улицу и бежать этой грязной улицей куда глаза глядят. Он и впрямь было двинулся, но тут Гладышев спросил:
— Отработал?
— Отработал, — ответил, глядя на уполномоченного.
Что значит это спокойствие и кислое лицо? Что в нем?
Он прошел к дверям, достал ключ, хрустнул замком, не оглядываясь назад. И все ждал каких-то слов, вроде — «ну, рассказывай, Буренков».
— Вы ко мне? — спросил он, теперь оглянувшись, и удивился, что лицо Гладышева все так же спокойно. И сам успокоился.
— К тебе, — ответил Гладышев. — Приглашай в гости.
— Хоромы у меня не для гостей, — пошутил, — но вы заходите, гражданин оперуполномоченный.
Соседи стояли у дверей. Он слышал скрип досок и тихий стук. Так стучат лбы о дверь. Они стояли и, наверное, глядели в замочные скважины: и Ефросиния Ивановна, и Калерия Петровна, и Анна Кирилловна.