Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 11)
— Товарищ старший оперуполномоченный, сообщаю, что были неизвестные люди у Пулькиной Марии Ивановны... Весной приходили. Один — невысокий, плотный; второй — чисто одетый, в галстуке с большим узлом и в железнодорожной куртке. Пели песни, слышали соседи...
— Кто эта Пулькина? — не выдержав, перебил его взволнованно Коротков.
— Она работала буфетчицей на пароходе «Гаршин». Сидела год за аферу. Добавляла воды в пиво, завышала цены на колбасу и селедку. Судилась линейным судом Волжского бассейна два года назад. По выходе устроилась в детдом уборщицей. А знакомства водит сейчас кой с кем.
— Спрашивал ее насчет тех двоих?
— Да, но она говорит, что знать не знает их по имени. Заходят к ней, дескать, вина выпить. Стаканы она дает. А кто эта шантрапа, ее не интересует...
— В галстуке с большим узлом, значит, шантрапа?
— Выходит, так.
— Низкий-то, может, Емелин.
— Я об этом и сам сразу же подумал, но ждал ваших замечаний.
Тонкий службист был Туртанкин. Прежде давал возможность высказать свое мнение старшему по званию.
Коротков засмеялся даже, представив важное пухлое лицо участкового возле телефонной трубки.
— В общем-то, молодец вы, Матвей Михайлович. Завтра мы прибудем с утра.
— За Пулькиной следить?
— Нет, следить не надо. А за тобой заедем. Где будешь с утра?
— На своем участке.
— Ну, и добро...
Коротков положил трубку — и сразу за кепку: надо было спешить к прокурору за ордером на обыск у Пулькиной.
4.
Шел дождь, мелкий, серый, клейкий. Волга лежала в тумане, от нее резко тянуло сыростью, корой дерева, запахом неподалеку стоявших нефтяных барж. Коротков сидел на бревне, перехваченном в нескольких местах проволокой. Внизу колыхались лодки, полоскала белье женщина, размахивая руками яростно и торопливо, как делала гимнастику. Слева тянулись огороды, окутанные дымом. Грязные переулки, закиданные хворостом, поблескивали в бледном свете прорывающегося сквозь тучи солнца.
Все это было слева, а справа громоздился забор портовых складов и шла узкая тропа к берегу, к одиноко стоявшей лодке. Она качалась на волнах, вся черная от дегтя, залитая водой. К берегу, вплотную примыкая к забору портовых складов, спускался огород. За огородом, в двухэтажном доме, отштукатуренном недавно, жила внизу бывшая буфетчица Пулькина Мария Ивановна.
Во время обыска, полчаса назад, она сидела на продавленном диване, нервно потирала ладони, точно они у нее чесались. Сама маленькая, с острыми глазами, усмехающаяся то и дело. Она следила за Семиковым, за Туртанкиным и Коротковым внимательно и напряженно: казалось, судя по ее поведению, что-то есть в доме. Один раз, обернувшись к понятой, соседке по дому, она не выдержала:
— А ты, Галька, ведь знаешь, что я не храню ворованного...
Соседка приготовилась что-то ответить, но Туртанкин велел им замолчать. Обыскав эту небольшую комнату, поднялись на чердак, прошли в сарай, пропахший сеном и козой. Никаких следов мануфактуры не было. И тогда, подписывая протокол, Пулькина заплакала, икая нервно. Терла кулаками острые скулы и хрипло грозила:
— До Калинина дойду, пропишу про обиду... За кого приняли, за воровку...
Теперь Коротков сидел на бревне, курил и смотрел, как бесконечно, точно автомат, размахивает руками женщина на мостках. Лодка все так же плескалась, подобно утке. Волны выбегали и набрасывались зверьками на ржавый канат, торчащий среди песка и древесного сора, грызли его торопливо и скатывались обратно в несущуюся громаду воды.
И все же Коротков был уверен в том, что моторка приставала именно здесь. Они, а точнее Павлов или Емеля, выпрыгивали на песок, подтягивали лодку. Она, шурша по песку, застывала. И кто-то из них, взяв мешок, шел в темноте знакомой ему тропой. Стучал в окно или в дверь. Вернее всего в окно... А может, и не стучал, а просто светил фонариком в окно. В окно, в которое сейчас наверняка смотрит Пулькина. Смотрит и волнуется. Она тоже, наверно, вспоминает тот дождливый вечер и свет фонарика. А может, и фонарика не было, а был стук мотора, на который она вышла к берегу, приняла материю и спрятала ее в штабеле топляка, гнилью которого так и било в нос.
Она ушла домой, пригибаясь, ступая по-кошачьи, а лодка растаяла во мраке — где-то на середине реки вдруг начал трепетать мотор, как комар. Да, долго и надоедно, как комар в душной избе темной летней ночью. Мог быть и такой вариант...
— Она и напишет, — проговорил сидящий рядом на бревне Семиков. — Она тетка решительная, видать.
Он поднялся первым:
— Идемте, Петр Гаврилович. Во всяком случае у нас есть похожий на Емелю, и еще один — в галстуке, чисто одетый. Щеголь, видать. И любитель петь песни...
Коротков шел следом за Семиковым и Туртанкиным и все повторял эти слова. И где-то в памяти стало всплывать видение чисто одетого человека: толстое лицо, ладонь руки — она то подымалась, то опускалась... Зуба не было переднего, и слова песенки шелестели, сминались в этом отверстии, слова шепелявились:
А ноги в штиблетиках... Да, да, в штиблетиках — они приплясывали, пристукивали в такт.
Где это он слышал? В Тейкове? Или в Шуе? Или в Чухломе? Там, в ночлежном доме, на втором этаже... Но точно ли?
— Вы подождите меня, — попросил вдруг. — Я сейчас.
Он перебежал грязную дорогу, прошлепал по доскам, накиданным на лужи во дворе, вошел в коридор и постучал в дверь. Открыв, Пулькина скривила лицо, и глазки опять рыскнули. Но голос был грозный.
— Или не все обыскали?
— Видите ли, Мария Ивановна, вы знаете все же этого человека. С крупным узлом галстука. Очень хорошо знаете. И мы его хорошо знаем. У него ладони вверх и вниз, вверх и вниз, и притопывает и поет, шепелявя:
Пулькина молчала, но ноги перестали ее держать, опустилась на скамейку возле двери.
— Опять охота под замок?
Теперь Пулькина заплакала.
— Но я не знаю их. Ни первого, ни второго. Они пришли, взяли мануфактуру и ушли.
— Но ведь пел этот, в галстуке.
— Верно, эту самую песню. И кто только вам сказал. Тихонько пел, под нос.
— А как звать, не знаете?
— Нет, не называли они друг друга. Да и ушли быстро. А больше я их не видала.
— А Павлова?
Она подняла на него глаза, полные слез.
— Ведь это он привез вам мануфактуру.
— Да, он самый.
— Его знали раньше?
— Через жену. Мы с ней на пароходе работали. Она номерная была.
— Про Павлова тоже знаете? Что сгорел он.
— Как не знать... — Она вздохнула тяжело: — Может, так и надо было судьбе... Искали бы его тоже сейчас...
Они шли под дождем к железной дороге, чтобы сесть на поезд. Семиков и Туртанкин впереди, а Коротков и Пулькина сзади. Она шуршала брезентовым плащом и все спотыкалась, как пьяная.
Ветер бил в лицо россыпями воды, темно и грозно нависали башни элеватора. Черный дым паровозов низко стлался, душил горло. Коротков кашлял глухо, простуженно. Он думал об этом «чисто одетом». Ну, первый, ясно, Емеля. А второй? Ладони вверх, вниз. Штиблеты с притопом и улыбка плута на толстых губах. И песня эта. Но где? В Тейкове? Или же и верно в Чухломе, в ночлежном доме, тогда, в двадцать девятом году?
5.
С утра возле закопченных стен депо, под желтыми клубами дыма, льющегося из трубы литейного цеха механического завода, встал эшелон с пленными немцами.
Милиционеры горотдела и транспортной милиции рассыпались плотной цепью, с трудом сдерживая напор толпы. В основном это были женщины — озлобленные и яростные, несдержанные в выражениях. Глядя в их лица, глаза, горящие ненавистью, с еще большей силой Коротков ощутил всю страшную суть войны.
— Проклятые, — слышалось, — наши мужья погибли, а этих везут в вагонах, да еще кашей кормят.
— Выдайте их нам, выдайте! — несся крик над путями, над крышами домов. Конвоиры с автоматами в руках стояли, опустив головы. В щели вагонов, в окошечки, забитые металлическими пластинами, смотрели пленные — в зеленых мундирах, без головных уборов. Глаза их — то полные страха, ожидания расплаты, возмездия, то безразличные, то даже надменные — ну да, бои уже шли на подступах к Москве.
Вдруг из одного вагона донеслось:
— Гитлер капут!