Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 10)

Народ сторонился его, он замечал это. Его уважали только поселковые хулиганы. Им лестно было встать с ним возле пивной стойки, раскурить папиросу, поздороваться за руку. Они заводили с ним туманные разговоры. Но Буренков не собирался «заходить снова».

Однажды на станции встретился с одним знакомым, с которым смотрели когда-то вместе в одно окошко, закрытое решеткой от мира. Тот обрадовался встрече, зазвал в пивную. За столиком стал жаловаться на тех, кто «завязал», кто стал токарем, «подженился». Он насмехался над такими, издевался, звал их улитками и фраерами. Потом заговорил деловым тоном о каком-нибудь де́льце, которое неплохо бы им «наколоть» по такой скучной жизни. Услышав в ответ твердый отказ, он удивился и стал поливать Буренкова грязной бранью и наконец ухватил его за ворот. Буренков легко разжал руку, привыкшую лишь к отмычкам да чужим карманам. Тогда бывший знакомый ударил его по голове пивной кружкой, а сам убежал. Буренков с неделю отлежал в поселковой больнице.

— Этот человек — какой-то псих, — сказал он работникам милиции. — Я не знаю его. Какой-то с поезда.

Он выгородил того, бывшего приятеля, по кличке Карета, но был рад, что дал твердый отказ. Нет, вся эта «малиновая жизнь» стала ему не по нутру...

Ему была по нутру тихая жизнь в Гжатске, посреди соснового бора и речек, бегущих под полотном железной дороги. У него была спокойная работа, вечера на скамейке возле дома, где жил на квартире, кружка пива в пивной на привокзальной площади по субботам или просто в жаркий день, парная баня возле депо. Кто бы признал в нем, покуривающем папиросу на скамейке, почтительно снимающем кепку перед поселковыми старцами, бывшего налетчика, переходившего когда-то из тюрьмы в тюрьму, как переходит из вагона в вагон ревизор со щипцами для компостера билетов.

Он имел деньги на сберегательной книжке в местной сберкассе, деньги немалые, заработанные трудом. Их он берег. Деньги были тайной мечтой Буренкова, они рисовались ему часто женщиной, идущей к нему. Она шла к нему так же, как шла однажды по экрану в фильме. Только там, в кино, она упала, и пальцы протянутых рук царапали судорожно желтый песок пустыни. Это — в кино. А в глазах Буренкова та красивая, с развевающимися волосами женщина держала в руках его деньги и улыбалась ему. И Буренков улыбался в мечтах... В жизни же дело было хуже. В жизни женщины и девицы поселка обходили его. На танцы он не ходил, в кино не познакомишься, путейские женщины были замужем или же забубенные головы. И деньги лежали, как лежит клад. Когда началась война, он снял эти деньги с книжки. Однажды, когда стал слышен грохот орудий, положил их в вещевой мешок рядом с бельем, бритвой, фонарем и пошел на станцию к поезду, уходящему в эвакуацию. Но деньги стали ничто. На них не купишь изумруд.

Значит, чтобы купить его, нужны не деньги, а продукты... Где их взять?

Он допил пиво, дожевал хлеб, подозвал Веру.

— Есть что-нибудь еще из горячего?

Она тряхнула рыжей копной волос:

— Больше ничего. Кормим весь день военных. Для них специальные обеды.

— А где же купить муки, соли, крупы или мяса?

Она ответила, вздернув брови:

— Были бы деньги да вещи. Поезжай в Бежецк. Оттуда сейчас везут и муку, и мясо. Поезжай, если пустят только. Туда так просто не проедешь... Железнодорожник если...

— Да, с путей. И деньги есть, хватит.

— Ну, вот и поезжай.

— Я только устроился.

Она засмеялась, и он засмеялся. Он достал деньги, показав ей, положил в карман передника. Глядя ей в лицо, осыпанное холодным светом люстр, сказал:

— Проводить бы тебя домой? Познакомились бы. Холостой я.

Она ответила деловито, без усмешки, без гнева:

— Муж встречает, нельзя. А коль познакомиться, так давай с подругой. Римкой зовут.

И очень уж зорко, как-то профессионально быстро глянула ему в глаза. Он как ожегся, он смотрел на нее, на ее бледное личико, на эти тусклые густо-черные глаза, равнодушные и совсем безразличные к нему теперь. Только что была любопытна, а теперь совсем безразлична. Нет, что-то не то.

Он вдруг представил за ее спиной высокого человека со светлыми волосами, резкими движениями рук и колючими, настырными глазами. Человека, которого Буренков ударил когда-то ножом. И человек этот не помнил зла. Он даже улыбался — и глаза, обычно колючие, были спокойны и мягки, как при встрече с хорошим другом.

«Пропиши его, Порфирий Аниканович».

Спроста ли это? Может, задумал что? Возможно, что для Короткова сейчас в этот вечер Буренков или шпион, или диверсант, или же просто налетчик, который где-то «взял хазу» или вскрыл приличный сейф. И теперь хочет об этом узнать и держит в городе под наблюдением. А эта девочка — его рука, его уши. Эта самая девочка, Вера, которая крутится на каблуках, как заводная кукла.

Он усмехнулся, погладил ее по руке:

— Уж в следующий раз, Вера.

Тогда она мягко дотронулась до его плеча. И снова покачала головой. Ушла, покачиваясь. Какой к черту муж! Откуда у таких мужья сейчас? Если и есть, так на фронте.

Он поднялся, прошел мимо столиков, окруженных зелеными кителями военных с ромбами, со шпалами на петлицах, в клубах табачного дыма.

Гардеробщик спросил с участием:

— Быстро что-то. Спешим?

— Еще как!

Он вышел из вокзала, остановился на площади, глядя в небо. Там, высоко, мраморным столбом пронзил тучи прямой луч прожектора, чуть подрагивая. Слышался гул мотора, и чей-то самолет в небе был похож на мелькающего мотылька-бражника возле лампы в деревенской избе вечером. Вот луч пропал — и гул стих, только стук колес паровоза да из вокзала через открытые двери хор голосов людей.

Можно с Римкой познакомиться. Но кто такая Римка? Может быть, оттуда, чтобы прощупать его, Буренкова. Разве он не знает такие истории? Оперативники, если им нужно, не упускают. Но все же — кто она, Римка?

3.

Вспоминал ли Коротков Буренкова, отыскивая мотор, гудевший весенним вечером напротив маслозавода, опрашивая жильцов в который раз, отбиваясь от отчаянно лаявших собак, пробираясь узкими грязными переулками прибрежных посадов? Вспоминал ли, допрашивая подростков, сломавших пломбу на вагоне и похитивших из него три пары лыж, предназначенных для фронта? Вспоминал ли, слушая радио об оставленной Вязьме или самуме в Африке, мешающем наступлению англичан под Тобруком, или о самолетах союзников, которые бомбят Рур?

Нет, не вспоминал. Он был уверен в нем. Он не сомневался. Человек, который стоял ночью по горло в воде, латая брешь в плотине, не может сломать пломбу или обрать чужую квартиру. Так он считал. И заговорил о Буренкове один лишь раз, когда позвонил ему Гладышев. Порфирий доложил о безрезультатном обходе возле верфи. Вот тогда Коротков и задал вопрос:

— Ну, как там Буренков?

Это он спросил больше для того, чтобы заглушить досаду.

— Буренков работает, — ответил Гладышев каким-то угрюмым голосом, вроде даже был недоволен, что Буренков работает. — Я был у дорожного мастера Чурочкина. Тот хвалил его. Все делает, как и положено. Шпалы грузит, рельсы сдвигает, достает накладки, костыли, вяжет метлы, чинит лопаты, помогает и на погрузке, если срочный груз. Куда посылают, туда и идет... Ну, а у тебя что-нибудь выяснилось?

— Кой-что. Здесь, у казарм, живет, а точнее жил, один парень, по фамилии Колотушкин. Николай Колотушкин. Моторист с машиностроительного завода. Он из отдельных деталей, выбракованных на заводе, собрал мотор для обычной лодки. Мотор у него хранился в сарае, а лодка весной стояла на воде. Он рано выходит на веслах ловить рыбу.

— Так и делу конец! — закричал Гладышев в трубку. — Вот и вся загадка. А молчишь...

— Конца не видно, — ответил, вздохнув, Коротков. — Этот парень в тот вечер лежал в больнице, когда была совершена кража в магазине. Ему стружка попала в глаз. Я проверил в больнице. Все совпадает. Можно только полагать, что Павлов воспользовался в его отсутствие и лодкой, и мотором.

— А Колотушкин знал Павлова?

— Да, знал. Он бывал на спасательной станции. Вероятно, знал.

— Так, может, он соучастник Павлова. Надо допросить еще раз, где этот Колотушкин?

— Парень этот — комсомолец и активист завода. В первый же день войны он добровольно ушел на фронт, попал в танковые части и погиб где-то на Украине. Обо всем мне мать рассказала.

— Вот как, — уныло пробормотал Гладышев. — Я-то думал... Ну, и что дальше?

— А дальше — одна надежда, что у элеватора была лодка в тот дождливый вечер или были подозрительные. Должен мне звонить Туртанкин. Он ведет проверку...

Туртанкин позвонил вскоре после этого разговора. «Стахановец милиции» — так за глаза звали шутливо этого косолапого мужчину, всегда в кожаном полупальто, в мохнатой кепке с помпоном посередине. Прозвали его так после одного случая в тридцать шестом году здесь, в горотделе. По всей стране шло движение за работу на большем числе станков, аппаратов, за высокую выработку угля, стали, ткани. Решил поддержать это движение и Туртанкин, пришедший в милицию после окончания курсов. Однажды, во время дежурства в горотделе, он приступил к опросу сразу шестерых задержанных. Все ответы записал на одном листе с подписями опрошенных. Утром протокол попал в руки начальника милиции — тот схватился за голову. Он вызвал Туртанкина, дал нагоняй и приказал заново провести опрос всех задержанных. После того случая Туртанкин был переведен в район к элеватору. Вот он и имел поручение обойти всех подозрительных на своем участке, расспросить жильцов, не приходили ли весной в дома незнакомые люди, не была ли лодка с мотором. Его голос заставил Короткова сразу насторожиться: