Алексей Горшенин – Перебитые крылья судьбы (страница 3)
По настоянию Николая Ефимовича парня при рождении и Виктором нарекли. Мать малыша возражала. Ей хотелось назвать первенца Валентином, в память о безвременно почившем дедушке, ее отце. Но, как потом рассказывала она сыну, Николай Ефимович решительно воспротивился: «Что за имя, Валентин: то ли мужское, то ли женское? У мальчика имя должно быть однозначно мужским. – И заявил, как отрезал: – Назовем сына Виктором!»
На вопрос жены, почему именно так, Николай Ефимович сурово пояснил, что в переводе с языка древних римлян Виктор означает «победитель». А поскольку, продолжал рассуждать глава семейства, в каждом настоящем мужчине должна быть заложена воля к победе (для самого же Николая Ефимовича «стремление побеждать» было, помимо того, еще и сутью его профессии), то лучшего имени для мальчика и будущего мужа не сыскать.
Супруга пыталась возражать, говоря, что на свете много красивых звучных имен. Но Николай Ефимович продолжал гнуть свое. Дело не в благозвучности, сердился он, дело в сакральном смысле, который несет в себе каждое имя и по большому счету определяет весь жизненный путь человека и его судьбу. Не случайно же моряки говорят: как корабль вы назовете, так он и поплывет. «Поэтому, – как бы подводя черту, тоном, не терпящим возражений, говорил жене Николай Ефимович, – сыночка нашего мы и назовем именем, которое поможет ему преодолевать на своем пути все преграды и быть счастливым…»
Спорить дальше было бесполезно, и Витек обрел на всю оставшуюся жизнь имя настоящего мужчины с сакральным смыслом победителя.
Уходя воевать, Николай Ефимович наказывал сыну:
– В мое отсутствие ты, Витек, остаешься единственным мужиком в доме. А значит, и семейный наш воз теперь в основном на тебе.
– Папа, я лучше с тобой воевать…
– А кто тыл будет обеспечивать? За хозяйством следить. И, главное, на кого я оставлю женщин наших: бабушку, маму, Настену? Кому, как не тебе, продолжать о них заботиться, поддерживать и беречь? – осек сына Николай Ефимович.
Тот сник, опустил голову.
– Ничего, Витек, ничего… – обнял его отец. – Здесь ты сейчас нужнее. Зато, когда вернусь с победой (а она обязательно будет за нами, даже не сомневайся), мы с тобой двойной тягой столько ли еще всего переделаем!.. Да и, сказать откровенно, никто тебя, Витек, в данный момент служить не возьмет. Тебе едва шестнадцать стукнуло. Почти два года до призывного возраста. Так что крепи наш тыл и береги женщин…
Дел дома действительно было невпроворот. А уж после ухода отца на войну тем более. Мать пропадала на работе, бабушка, угнетаемая болезнью, почти не вставала, за Настеной, шустрой одиннадцатилетней девчушкой, тоже нужен был глаз да глаз. А еще было хозяйство: дом, живность, сад-огород… Вот и крутился Витек, как белка в колесе. В школу он с прошлой осени, после того как ее разрушило очередным артналетом, ходить перестал. Многие стали ездить на автобусе в соседний райцентр доучиваться. Это было утомительно, отнимало много времени, а его Витьк
«Вот и сберег… Всех сразу не стало, одним махом!.. – с трудом сдерживая рвущийся из груди стон, вернулся Витек от воспоминаний к страшной реальности. – Не выполнил наказ отца. Сам в том и виноват. Если бы встал чуть пораньше, не провалялся нескольких лишних минут в постели, глядишь, и успел бы до прилета снаряда увести женщин из дома и в погребе спрятать. А так, получается, что проспал гибель своих домочадцев…»
Колючий комок застрял в горле Витька́, и не получалось ни сглотнуть, ни откашлять. А когда, наконец, удалось протолкнуть по пищеводу внутрь себя, Витьку́ вдруг пришла мысль, а не есть ли собственная калечность ниспосланным свыше наказанием, суровым воздаянием за случившееся по его, пусть и не прямой вине? Витек, как и остальные в их семье, даже бабушка, до пенсии библиотекарша в поселковом ДК, не был глубоко верующим человеком, но при этой мысли его пробрал озноб.
Глава 2. Прощайте, родные края!
1
Ближе к обеду следующего дня со стороны Незалежной показался темно-зеленый с красной звездой на порту армейский МИ-8. Готовые к эвакуации раненые и медперсонал госпиталя с нетерпением ждали его посадки. Вертолет сел точно в центр посадочной площадки. Когда двигатель заглох и лопасти главного винта устало обвисли, от левого борта немного отошла и скользнула вдоль него сдвижная дверь, освобождая входной проем, из которого был спущен металлический трап. Почти одновременно в днище хвостовой части кабины раздвинулись створки грузового люка, снабженного своим автономным трапом, и высадка-посадка началась.
В первую очередь выгружали раненых с передовой. Одни выходили из нутра вертолета через проем сдвижной двери самостоятельно, другие опирались на плечи санитаров. Были и те, кого выносили из грузового люка на носилках. Измученные болью, страданиями и усталостью, бойцы с передовой слабо реагировали на окружающее. Лишь те, кто одолевал путь от вертолета до полевого госпиталя самостоятельно, с любопытством посматривали по сторонам.
А готовые к эвакуации бойцы, уже немного оклемавшиеся в надувных стенах госпиталя, приветственно махали им, ободряюще выкрикивали: «Держитесь, братишки! Доктора вас тут подлатают, а уж там!..» Где находится это самое «там» и что «там» будет, никто, правда, из них не знал, поэтому и повисало оно в незавершенной фразе загадочным вопросом.
Витек тоскливо смотрел на тех и других – одних, еще не отошедших от военного пекла, других уже чуть оправившихся, пришедших в себя и даже повеселевших – и ему было стыдно. Стыдно за себя, что он, не нюхнув пороху, находится сейчас среди этих боевых ребят, получивших свои ранения и увечья, как и полагается доблестным бойцам, на полях сражений.
Работа по выгрузке раненых под командованием командира вертолета шла споро и много времени не заняла. А после короткого перерыва началась посадка тех, кого эвакуировали в тыловой госпиталь. «Тяжелых» заносили в вертолет по трапу головой вперед через тот же грузовой люк в хвосте на носилках, которые устанавливали в специальные трехъярусные модули-секции, начиная с верхнего яруса. Раненых, требующих особого наблюдения и ухода, размещали на среднем. Туда же поместили и носилки с Витьком.
Повернув голову к борту, вдоль которого размещались секции, Сенчуков обнаружил иллюминатор, но заглянуть в него не мог: усеченное туловище было крепко зафиксировано широкими ремнями к носилкам, пресекая любую попытку сменить положение. А так хотелось хоть глазком глянуть, как поднимается винтокрылая машина!
Посадка закончилось. Командир вертолета вместе с сопровождающим раненых медиком напоследок обошел салон, проверяя, все ли в порядке.
– Дяденька! – позвал Витек.
Вертолетчик остановился у его носилок.
– Тебе чего, боец?
– Я не боец. Я пострадавший, – счел нужным уточнить Витек.
Вертолетчик посмотрел на парнишку внимательнее. Командиру было лет под сорок, если не все сорок. По летным меркам возраст практически пенсионный. Многое он за годы службы повидал, в разных передрягах бывал. И каких только раненых и покалеченных не доводилось ему эвакуировать из разных горячих точек, спасать от верной гибели! Ничем вроде бы поразить уже невозможно… Но с таким и ему сталкиваться не приходилось. Не человек, а какой-то живой человеческий обрубок!
Вертолетчик непроизвольно передернул плечами и с трудом отвел от Сенчукова взгляд.
– И где ж тебя так угораздило, пострадавший?
– Снаряд… – нехотя выдавил из себя Витек и тут же попросил: – А можно к иллюминатору повернуться?
– Зачем?
– Посмотреть, как взлетать будем.
– Не положено! – отрезал вертолетчик. А после секундной паузы хмуро пробурчал: – Эка невидаль, взлет-посадка!..
– Для вас-то, конечно… А я никогда в жизни еще не летал: ни на самолете, ни на вертолете. И, может быть, уже и не полечу никогда…
В голосе парнишки зазвучала такая горечь и тоска, что у командира запершило в горле и защипало глаза. Вертолетчик вдруг почувствовал себя в том сложном положении человека, который должен, но по каким-то причинам и обстоятельствам не может выполнить последнюю волю умирающего.
Сопровождающий стоял рядом, чуть позади, и выжидающе смотрел на командира.
– Ослабь подпруги, – полуобернулся тот к нему, кивая на ремни, – и поверни к иллюминатору. Но смотри в оба… – Вертолетчик вздохнул: – Как-никак инструкцию нарушаем. А после набора высоты зафиксируй пацана в прежнем положении. И чтоб никому об этом ни гу-гу…
– Да нешто я не понимаю? – приобиделся, но и одновременно повеселел сопровождающий. – Все, командир, будет чики-пуки – инструкция останется довольной!
Командир удалился в пилотскую кабину. Сопровождающий ослабил ремни на носилках, повернул Витька́ к иллюминатору, обложил спереди и сзади подушками, снова стянул ремни, широко расставив ноги встал у края секции лицом к борту и удовлетворенно сказал:
– Ну, вот, так тебе ловчее будет в оконце смотреть…
Вертолет, между тем, ожил, под усиливающийся рев двигателей завибрировал всем корпусом. Следом заработал и винт, издавая лопастями хлюпающие звуки, словно шлепая ими по невидимой воде. Но вот звуки работающих мотора и винтов слились воедино, вертолет унял дрожь, плавно, почти незаметно оторвался от площадки и, зависнув над землей на несколько секунд, как бы говоря ей «до свидания», стремительно взмыл почти вертикально вверх.