Алексей Горшенин – Перебитые крылья судьбы (страница 2)
Витек попытался понять, как же это могло произойти, но бесполезно. Память отключилась. Смежив веки, Витек опять услышал характерный взрыв снаряда американской гаубицы, за которым все обрывалось, сменившись мертвой тишиной…
Витек снова и снова осматривал и ощупывал себя, но каждый раз убеждался, что лежащий здесь, на госпитальной койке, обрубок – это он сам и есть. До Витька́ начал доходить весь ужас его нынешнего положения. Он заплакал и долго не мог унять слезы.
Сна уже не было до самого утра. Еще и от донимавшей его боли. Но если голову отпустило, то боль в ногах и левой руке, напротив, разыгралась. Чему Витек крайне удивился: что там может болеть, если ничего уже нет? Однако именно там почему-то боль сильнее всего и ощущалась.
3
Наступило, наконец, утро. О его приходе известило радостное пение проснувшихся птиц за надувными стенами госпиталя.
Сморенный ночной бессонницей, Витек задремал. Как сквозь вату, слышал женский голос рядом с собой, ощущал на своем лице и шее влажную губку, затем сухое полотенце. Догадывался, что это, наверное, водные процедуры для лежачих больных.
Вскоре почувствовал, как кто-то приподнял его правую руку и, обхватив запястье, несильно придавил большим пальцем, как делала это мама Витька́, прощупывая пульс у больной бабушки. Витек открыл глаза и увидел уже знакомого очкастого доктора, совершавшего утренний обход.
– Ну, как ты себя чувствуешь? – сразу же спросил тот, отпуская руку парнишки.
– Болит, – чуть слышно сказал Витек.
– Да как тут без боли после такой тяжелой операции? Считай, с того света тебя вытащили! – сказал очкастый доктор.
– А где мои ноги? И рука левая?.. – откинул Витек одеяло.
Доктор что-то замычал в замешательстве, но, справившись с собой, хмуро сказал:
– Нет их больше у тебя, парень, ампутировали.
– Зачем? – воскликнул Витек.
– Вообще-то, по большому счету, вопрос не ко мне, а к тем бравым артиллеристам, которые повадились обстреливать ни в чем не повинных мирных жителей. Это ж осколки их снаряда оставили тебя полностью без трех конечностей, а четвертую усекли. А наши хирурги лишь «подправили» эту грубую работу, постарались, чтобы злодейка-гангрена за тебя не взялась.
– Но почему они болят?
– В смысле?
– Ну, вот их нет, а они болят.
– Ах, вон ты о чем! Это, брат, синдром фантомных болей дает о себе знать. Слышал про такой?
Витек покачал головой.
– Примитивно говоря, фантомные боли – это ощущение боли в отсутствующих конечностях. Руки или ноги уже нет, а нервы, ранее их снабжавшие, продолжают отправлять сигналы в мозг, что и вызывает ощущение боли. Этакая, брат, иллюзия, навеянная недавним прошлым. Физиотерапия, лекарства со временем тебя от этого избавят, а пока терпи. И крепись!
Закусив нижнюю губу, чтобы не расплакаться, Витек отвернулся. Доктор ободряюще потрепал его по плечу:
– Ничего, прорвемся! Все будет хорошо!
Но прозвучало это у него как-то вымученно, устало. Позади ночное дежурство, впереди новый тяжелый и, как всегда, непредсказуемый рабочий день. А воспаленные от хронического недосыпа глаза просили хорошего сна.
– Готовьте к эвакуации! – кивнув в сторону Витька́, отдал распоряжение доктор кому-то невидимому, возможно, той женщине, которая недавно протирала парнишку влажной губкой, и продолжил обход.
Занимался новый день. Госпиталь освобождался от остатков сна, наполнялся ровным негромким гулом голосов раненых. От боли здесь очень редко кричали и даже громко не стонали. Лишь зубовный скрежет мог выдать, как тяжело этим парням ее подавлять, оставлять втуне.
Утро началось для Витька́ с новой волны фантомных болей. Резко закололо в несуществующих ногах. А левая рука совершенно онемела. Хотелось высвободиться от этих «иллюзий» в крике, но пример других, терпеливых раненых заставлял сдерживаться.
Однако от повышенных децибел госпиталю в это утро уберечься было не суждено. Доктор еще не успел закончить обход, как со стороны приемно-сортировочного модуля – «сортировки» по-здешнему – послышалась громкая перепалка. До визга доходящий женский голос на чем-то настаивал, охрана на входе не соглашалась. Очкастый доктор поспешил на выяснение происходящего. А через несколько минут вернулся уже вместе с пожилой рыхлой теткой с самодельной тряпичной сумкой в руке.
– Очень хорошо, что зашли! А то ведь никаких документов ни при нем, ни на подворье не найдено. Кто он, что?.. Нам же его оформить надо. Может, вы проясните?..
– Проясню, обязательно проясню! – заверила тетка.
Витек сразу узнал визгливый голос соседки. Она жила неподалеку, на другой стороне их улицы, и частенько наведывалась к ним по разным причинам, а то и просто поболтать.
Боль-иллюзия немного отпустила, и Витек смог даже слегка приподняться навстречу приближающейся соседке.
А она, завидев его, заголосила так, что у всех, кто находился в модуле, заложило в ушах:
– Витек, чадушко ненаглядное, живой?!
– Живой, тетя Поля, живой, ранило вот только… немного, – через силу ответил Витек и натянул одеяло до подбородка. Очень уж не хотелось ему, чтобы увидела соседка, что от него на самом деле осталось. И торопливо спросил: – Наши-то – бабушка, мама, Настя – как там? А дом обстрелом не повредило?
Соседка охнула и стала медленно оседать. Она наверняка упала бы, не подхвати ее вовремя доктор и не усади на стул. Медсестра принесла нашатырь, привела в чувство.
– Ой, сынку! – приходя в себя, заплакала соседка. – Ни дома вашего нет, ни подворья. Прямо в дом снаряд угодил, там и разорвался. Всех махом и порешило: и Никитичну, и Оксану, и Настену… Да что там… – через рыдание прорвалось у соседки: – Всю живность вашу, какая была, враз, будто литовкой кто взмахнул, скосило! Думали, что и ты тоже вместе со всеми… А ты, вишь, уцелел…
Витек, слушая тетку Полю, непроизвольно выпустил из правой руки одеяло. А когда попытался вернуть на прежнее место, рука перестала слушаться и, дернувшись, как от удара током, вообще откинула одеяло в сторону, явив взору соседки изуродованное тело Витька́. В ужасе она схватилась за голову и запричитала:
– О, Боже праведный, да что ж они творят, нелюди, отродье дьявольское! Хлопчик и школу-то не успел закончить, а ему уже теперь куда ни кинь – везде клин! Витенька, сиротинушка ты горемычная! Ни кола, ни двора, ни родной души рядом у тебя не осталось. Как дальше жить-то дальше будешь?
– А отец? – вспомнил Витек. – О нем что-нибудь известно?
– Та нич
– Тетя Поля, если объявится, пусть найдет меня, ладно?
– Ну, если объявится…
Соседка безнадежно махнула рукой и снова зашлась в рыданиях. Медсестра с доктором под руки повели ее из модуля. А Витек зарылся лицом в подушку и надолго замер, пропитывая ее слезами.
День клонился к вечеру, а Витек все никак не мог поверить и смириться с мыслью, что нет больше дома, в котором он родился и прожил всю жизнь, как нет уже и его обитателей. Кровавая птица войны одним махом уничтожила семейное гнездо Сенчуковых, а злополучный прилет злополучного снаряда американской гаубицы М 777 расколол жизнь самого чудом уцелевшего Витька́ на две совершенно разные части: безоблачное солнечное «до» и свинцово-тяжелое, неизлечимо больное и беспросветное «после».
4
Вся жизнь Витька́ до случившейся трагедии прошла в Степном – обычном шахтерском городке. На его окраине возвышался железобетонный копер с подъемным механизмом шахты, а в центре рядом с администрацией красовался памятник Ленину в окружении трехэтажных жилых корпусов, за которыми начинался, уходя в степь к островерхим терриконам, частный сектор с черными от угольной пыли зимой и летом улицами и подворьями. Городков таких и поселков было не счесть в шахтерском краю, и все они походили друг на друга, как близнецы-братья. Этот находился у самой границы, разделявшей братские когда-то республики одного огромного государства, ставшие со временем по воле и желанию дьявольских заморских кукловодов враждебными. А естественным рубежом была та самая речка за поселком, откуда ныне все чаще обстреливались жилые дома, больницы, школы, детсады, дома культуры и разные другие объекты сугубо мирной жизни, никоим образом войны не касающиеся.
Вместе тем, по обоим берегам этой речки издавна жил один народ единых славянских корней, который когда-то пришел сюда добывать лучший в мире уголь антрацит, не для красного словца названный «черным золотом». Он и сейчас, этот рабочий люд, шахтер и сталевар, продолжал считать себя единым народом и истинным хозяином этой земли, которой его хотели лишить и которую он, не щадя живота своего, отстаивал от всей этой нынешней фашистской сволоты.
Николай Ефимович Сенчуков числил себя плоть от плоти этого народа и считал святым долгом с оружием в руках его защищать. Примерно так объяснял он своим домочадцам свое решение влиться в ряды добровольцев.
Сказать, что Витек отца любил, значит, ничего не сказать: он его обожал! Отец был для него и кумиром, и ориентиром, и примером настоящего мужчины, и много кем еще. Витек с младенчества тянулся за отцом, был, по выражению бабушки, его «хвостиком». А отец, в свою очередь, относился к «хвостику» этому трепетно, хотя и достаточно строго, и с рождения старался задать ему верное, согласно собственному разумению и опыту, направление.