Алексей Горшенин – Четыре столетия пути. Беседы о русской литературе Сибири (страница 23)
Здесь, в Сибири, ступил он на литературный путь и прошел значительную его часть. А дебютировал Вяч. Шишков в 1908 году с символико-аллегорической сказкой «Кедр» в газете «Сибирская жизнь». Всего же в досоветское время Вяч. Шишков опубликовал более полусотни рассказов и очерков о Сибири (в их числе путевые очерки «Чуйские были»), а так же повесть «Тайга» (1916), составившие все вместе своеобразный «сибирский цикл», где уже намечены многие сцены, эпизоды и характеры будущей знаменитой его эпопеи «Угрюм-река» (1928). Первая книга Вяч. Шишкова с говорящим за себя названием «Сибирский сказ» (1916), вышедшая уже в Петербурге, куда писатель переехал на постоянное место жительства, чтобы полностью заняться литературной работой, тоже всецело посвящена Сибири. Да и вообще практически все лучшее, что создано Вяч. Шишковым, так или иначе связано с ней.
Вяч. Шишков внимательно следил за разворачивающимися событиями Гражданской войны по другую сторону Уральского хребта. В романе «Ватага» (1923) и повести «Пейпус-озеро» (1924) писатель отобразил особенности партизанского движения в Сибири с его стихийностью, принимавшей подчас уродливые формы. Особенно хорошо это видно в романе «Ватага».
Надо сказать, что после своего появления он вызвал яростный огонь критики, которая объявила роман при всех очевидных художественных достоинствах крупной неудачей автора.
Причины же «неудачи» оказывались на поверку чисто идеологическими. Вяч. Шишкова обвинили в предвзятости художественного замысла, в том, что автор увлекся внешней живописной стороной «партизанщины» и стал романтизировать ее как наивысшее проявление народной крестьянской революционности, а главное – он четко не отделил «действия отрядов с сильным кулацко-анархистским и эсеровским влиянием от подлинно революционного партизанского движения» (т. е. возглавляемого большевиками).
Нечто подобное, только в значительно меньших масштабах, вспомним, вменялось в вину и Вс. Иванову.
Несколько слов об истории создания этого произведения в изложении критика Н. Яновского, долгое время занимавшегося исследованием творчества Вяч. Шишкова. Основа романа сугубо документальная. В письме своему другу профессору П. С. Богословскому, датированным 21 августа 1925 года, писатель сообщает: «Место действия – г. Кузнецк, Томской губ., на реке Томи, маленький городок в предгорьях Алтая (Кузнецкий Алатау). В этом месте в год падения Колчака и при советской власти оперировала ватага партизан – местных (алтайских) молодцов Рогова и Новоселова. В Кузнецке зимой в 1920 г. дня четыре гулял с ватагой Рогов. Об этой гульбе мне передавал живший в то время один видный коммунист…»41
Вяч. Шишкова поразила жестокость Рогова, но как художника заинтересовала его личность, и в процессе написания рассказа (а изначально писатель нацеливался именно на рассказ) ему «захотелось вскрыть душу руководителя ватаги… А для этого потребовалось широкое полотно, взять полусказочную (в некоторых местах) форму и усложнить фигуру вождя. Вместо Рогова получился мой сказочный чугунный Зыков, вместо рассказа – роман»42.
Он и в самом деле при первом с ним знакомстве выглядит этаким сказочно-эпическим Ерусланом. «На возвышенном балконе стоял в черной поддевке, в красном кушаке, рыжей шапке, чернобородый, саженного роста великан».
Фольклорного в «Ватаге» и без фигуры Зыкова немало. Не случайно автор романа говорил, что в романе «дана сказочная пронизь, уводящая „Ватагу“ из бытового плана в сферу эпического вымысла». Правда, поняли эту «пронизь» критики Вяч. Шишкова своеобразно. Они в голос заявили, что писатель возвеличивает, идеализирует и поэтизирует Зыкова, забывая о том, что в сказках не только воспевается и возвышается добро, но обличается и осуждается зло. Так что «сказочная пронизь» по Шишкову – это скорее увеличительное стекло, необходимое автору, чтобы крупно и выпукло показать зыковщину во всем ее отвратительном виде.
Что касается непосредственно Зыкова, то он лишь поначалу заставляет собой любоваться. Но чем дальше, тем больше и сильнее развенчивает его автор, тем все явней выпирает из него стихийно-бунтарская, разбойничья натура. «Нам кого ни бить, так бить», – заявляет он. И еще: «Никакой власти знать не хочу: ни советской, ни колчаковской. Я сам себе власть». Вот здесь – весь он, как есть, натуральный Зыков. Без шелухи слов о «настоящем деле» и о том, что борется он «за простой люд, за обиженных».
Последовательно, но отнюдь не прямолинейно обнажает Вяч. Шишков истинную суть Зыкова. Как отмечает Н. Яновский, «писатель действительно углубляется в духовный мир Зыкова, в различные обстоятельства его жизни со всей доступной ему художественной убедительностью, с авторской злостью и… с авторской болью за погубленную понапрасну жизнь сильного и незаурядного человека»43.
Немало обвиняли Вяч. Шишкова и в отождествлении им «зыковщины» со всем партизанским движением в Сибири. И с этим писатель был категорически не согласен. В 1926 году при подготовке «Ватаги» для собрания сочинений Вяч. Шишков, объясняя замысел романа и свою художническую задачу, в специальном предисловии счел необходимым обратить читательское внимание на ряд важных по его, авторскому, мнению моментов.
Во-первых, писал Вяч. Шишков, «было бы несправедливо не только по отношению к партизанскому движению сибирского крестьянства, но по отношению к автору искать в романе „Ватага“ отражения этого великого движения во всей его многогранности». Во-вторых, утверждал писатель, «она была эта зыковщина, она имела своих вожаков, но в ее жестоком разгуле и неизбежной ее гибели не следует искать типичных черт для всей сибирской партизанщины». В-третьих, объяснял автор произведения, при исследовании этого явления его захватила сложнейшая задача – «поставить в центре романа психологию масс, лишенных идейного руководительства». «И в романе „Ватага“, – подчеркивал Вяч. Шишков, – показан лишь определенный слой восставшего крестьянства, разбавленного бежавшей из тюрем уголовщиной, и притом – в моменты наибольшего разгула необузданных инстинктов». Счел нужным писатель отметить и то, что «зыковское бунтарство» заинтересовало его как стихийное явление отрицательного порядка, а «герой романа Зыков и та ватага, которая поднялась за ним, характерны именно как стихийный бунт медвежачьего крестьянского царства»44.
Но несокрушимых стражей идеологического порядка ни эти объяснения, ни тот факт, что художественное исследование писателя, желающего считаться с самой жизнью, а не удобными политическими догмами и стереотипами, есть его законное право, – устроить, конечно, не могли.
Позже, в статье «Кое-что о труде писателя» Вяч. Шишков попытался вновь разъяснить свое понимание природы «зыковщины»:
«В процессе же работы мне пришла мысль, что „зыковщина“ и „пугачевщина“ – родные сестры, что мужик – каким был при Иване Грозном, царе Петре, Екатерине, таким в своей массе и остался до последнего времени, что царизм за многие сотни лет не пожелал вытащить класс крестьян из полускотской жизни. Словом, мне захотелось обе эпохи – „пугачевщину“ и „зыковщину“ сблизить, сопоставить, дать читателю сделать соответствующие выводы»45.
Новая попытка обосновать свою художническую правоту лишь подлила масла в огонь. Некоторым защитникам «революционных идеалов» того времени показалась кощунственной даже сама мысль сопоставления двух таких далеких и разных эпох. Им мнилось, что в революционных условиях да при наличии железной диктатуры пролетариата ни «пугачевщина», ни вообще какой-либо «русский бунт – бессмысленный и беспощадный» невозможны в принципе. Однако на основе действительных фактов и собственной художнической прозорливости и интуиции, глубоко вникнув в природу русского крестьянина, в истоки его души и поведения, Вяч. Шишков сумел доказать обратное.
Взявшись за выявление темных сторон партизанского движения – «партизанщины» – и лишив произведение светлого революционно-романтического пафоса, Вяч. Шишков невероятно осложнил не только свою художественную задачу, но и собственную творческую судьбу. Настолько осложнил, что роман «Ватага» более полувека не переиздавался и надолго выпал из контекста русской литературы советского периода.
Хотя сам автор, вопреки упрекам в неудаче романа, продолжал считать его одним из лучших своих произведений. По воспоминаниям его жены, Вяч. Шишков уже на склоне лет, работая над последними главами эпопеи «Емельян Пугачев», перечитывая их, вдруг воскликнул: «Нет, так и не дотянул я до „Ватаги“!»46.
«Со страстью, гневом и болью»
Говоря о писателях, создававших по горячим следам событий Гражданской войны и партизанского движения в Сибири художественную летопись великой трагедии народной, никак нельзя не вспомнить В. Зазубрина. Ибо именно он стал зачинателем этой самой летописи.
Владимир Яковлевич Зазубрин (настоящая фамилия Зубцов) – (1895 – 1937) – родился в Тамбовской губернии, в семье железнодорожного служащего. Детство и юность прошли в Пензе и Сызрани. Отец писателя, Яков Николаевич Зубцов, активно участвовал в событиях первой русской революции, а в 1907 году был выслан из Пензы в Сызрань под гласный надзор полиции. Так что Владимиру было, с кого брать пример. Не удивительно, что и он в конце 1912 года, будучи учащимся Сызранского реального училища, тоже ступает на революционный путь: устанавливает связь с сызранскими социал-демократами, а вскоре становится одним из руководителей сызранских большевиков. В 1915 году Зубцова-младшего исключают из училища и арестовывают. Но после трех месяцев тюрьмы он снова возвращается к революционной деятельности. Одновременно активно сотрудничает в поволжских газетах. В конце 1916-го по заданию Сызранского комитета РСДРП (б) В. Зубцов внедряется в царскую охранку, чтобы предотвратить участившиеся аресты товарищей. В жандармском отделении пришлось ему прослужить до марта 1917 года. В апреле его снова арестовали – за большевистскую пропаганду, а в августе мобилизовали и определили в Павловское военное (юнкерское) училище. Октябрьскую революцию В. Зубцов встретил в Петрограде, что, конечно же, не могло не оказать на него глубокого воздействия.