Алексей Гор – Последний ландскнехт (страница 1)
Алексей Гор
Последний ландскнехт
Таверна «Под орлом», Нюрнберг, 1660 год
Антуан Деламбер ждал этого дня очень долго.
Сперва он нашёл слепого трубача на рыночной площади. Тот сидел на обломке колонны и крутил в пальцах медную монету.
– Ищи за восточными воротами, — сказал трубач и больше не проронил ни слова.
Потом Деламбер наткнулся на старого маркитанта. Торговец гнилым сукном и заплесневелыми сухарями указал на таверну.
– Там, — сказал он и сплюнул сквозь зубы. — Но он мрачный как хвост Люцифера. Его побаиваются.
Потом — хозяин дома. Низкий, лысый, с лицом, изрытым оспой. Он махнул рукой в угол.
– Вон, сидит. Пьёт. Уже третий год.
Деламбер посмотрел туда.
Старик сидел за деревянным столом, повернувшись к стене. Левую руку держал под столом — позже Деламбер увидит, что на ней не хватает двух пальцев. Правая лежала на столе. Крупная, с распухшими суставами, въевшимся в кожу серебряным кольцом. Лицо его пересекали шрамы: один через правую бровь, другой по скуле, наискось, от уха до угла губ.
Ему было под семьдесят, может старше, но плечи ещё держали некогда богатырскую осанку. На нём был старый кожаный колет, перешитый из военного мундира, и стоптанные сапоги, которые помнили ещё Тридцатилетнюю войну.
Деламбер подсел. Заказал две кружки эля — двойную порцию и закуски к нему из солёных овощей. Старик не повернулся, но кружку взял. Пальцы у него были тёмные, въевшаяся в кожу пороховая гарь не отмывалась уже десятилетиями.
– Ты не здешний, — сказал он глухо. — Франк?
– Из Парижа, — ответил Деламбер.
– Из Парижа..., — старик прислушался к произношению собеседника, будто что-то в нём ему показалось то ли странным, то ли знакомым.
– Я служащий «La Gazette», самой влиятельной газеты Франции. Есть идея написать статью о последних ландскнехтах. Вы, сударь, вполне возможно, он самый и есть. Последний ландскнехт.
Старик хмыкнул. Или закашлялся.
– Газета? Это как хроника? «Последний ландскнехт»? Хех... Может быть.
Он назвался Йоханном Грюнвальдом. Родом из Эльзаса. В ландскнехты пошёл мальчишкой — сбежал от дяди, который морил его голодом. Говорил он с трудом, будто слова застревали в горле.
– Спрашивай, что хотел, француз, — сказал он и впервые повернул голову. — Спрашивай, как мы жили. Как убивали. Как умирали.
Он отхлебнул эля. Поставил кружку.
– У меня ещё есть остатки памяти, — добавил он. — Что-то помню в деталях, а что-то – забыл. Лучше бы совсем уже ничего не помнил.
Оружие и ад
Деламбер задал первый вопрос о боях.
Старик долго глядел в кружку. Потом неожиданно произнёс:
– Знаешь, почему алебарда лучше меча? Потому что ею можно рубить, колоть и тянуть на себя. Меч — это для офицеров. Алебарда — для мясников.
Он рассказывал о том, как впервые ударил человека. Швейцарец под Нёрдлингеном. Тот упал сразу, даже не закричал. Просто захрипел и затих. А он, Йоханн, стоял над ним и не мог отвести взгляда. Потом пришёл фельдфебель. Перевернул тело ударом ноги, вытащил кошелёк и бросил ему: «Твоё, парень. Бери, пока другие не увели».
Я не спал три ночи, — сказал старик. — А на четвёртую уснул. И с тех пор сплю спокойно. Так быстро человек привыкает к убийству. Быстрее, чем к пьянству.
Он говорил о том, как однажды он добежал до рва, оглянулся — а за ним никто не побежал. Потому что все были убиты.
– Я стоял на коленях, — он поднял левую руку, показал обрубки. — Бил алебардой наугад. Потом наши подошли. А я остался без пальцев.
– Я слышал ужасные рассказы про ландскнехтов! - произнёс Деламбер. - Как вы грабили гражданских, пытали их, чтобы узнать, где их ценности, насиловали! Насколько это правда или неправда?
Йоханн ставит кружку на стол. Стук получается тяжелее, чем нужно. В его взгляде мешается что-то — усталость, стыд, злость.
— Ты задаёшь вопросы, на которые я не могу ответить чистой правдой, француз. Потому что чистая правда — она как удар остроги: входит легко, а выходит с мясом.
Он замолкает. Правая рука перестаёт вертеть кольцо.
— Да. Мы грабили. Да, мы пытали. — Голос становится глуше. — Насиловали — да. Но не все и не всегда. И не так, как рассказывают сейчас те, кто в жизни не видел живого ландскнехта.
Он тычет пальцем в стол.
— Слушай сюда, парень. Ландскнехт — это наёмник. Ему не платят жалованье за красивую форму. Ему платят за то, что он держит строй, когда в него летят ядра. А жалованье всегда задерживают. Иногда на месяцы. Иногда полковник вообще сбегает с кассой.
Чем мы жили? Добычей. А где взять добычу, как не у крестьян и горожан? Они прячут серебро в печи, в подполе, в навозной куче. Спросишь вежливо — не отдадут. Пригрозишь — отдадут не всё. Прижжёшь пятку — вспомнят, где зарыли.
Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что это был способ выжить. Ты когда-нибудь голодал три недели, француз? Когда кишки сводит так, что ешь сырую крысу? После этого крестьянская курица или девичья честь — это уже не грех, а плата за то, что ты ещё дышишь.
Старик отводит взгляд.
— Я не насиловал. Можешь верить или нет. Но я стоял в оцеплении, когда другие это делали. Не останавливал. Значит — виноват.
Был у нас капитан, Фриц Мауер. Он специально отбирал в свою роту зверей. Они вешали детей на воротах, чтобы родители показали, где золото. Я таких ненавидел. Но командир сказал: «Грюнвальд, твоя ненависть не накормит полк».
Знаешь, кто был самым жестоким? Не ландскнехты. Настоящие звери — это бургундцы и испанцы. Мы, немцы, были ещё... умеренны, чтоб меня! Но… — он вздыхает, — «умеренны» — слабое утешение для тех, чьи амбары мы сожгли.
Он поднимает взгляд.
— Ты хотел правду, француз? Вот она: ландскнехты не были святыми. Мы были шайкой оборванцев, которые умели умирать в строю. А жить мы умели только за чужой счёт. Напиши и это. Но напиши и то, что те, кому платили вовремя, почти не грабили. А те, кому платили гнилым сукном — да, они жгли и пытали. Потому что иначе было никак.
— Как вы решали — кто будет копейщик, кто алебардист, кто мечник, а кто аркебузир?
Йоханн откидывается на спинку — стул под ним жалобно скрипит, но терпит. Он сжимает и разжимает свою левую руку с обрубками, будто только что её обнаружил.
— Решали? — переспрашивает он. — Никто ничего не решал, французик. Решали обстоятельства. И деньги. Как новичок попадал в род войск?
Он загибает пальцы:
— Копейщик — это почти все новички сначала.
В любой ландскнехтской роте основой была пика. Древко — три метра, наконечник — полметра. Ставили в строй новичка почти всегда копейщиком.
Почему? Потому что научить человека держать пику и не смыкать глаз можно за две недели. Научить его фехтовать мечом — за полгода. Из мушкета метко стрелять — ещё дольше.
Большинство начинали копейщиками. Если выживали — смотрели дальше.
Алебардист — для крепких. Алебарда короче пики. Бой ею сложнее: ты не просто тыкаешь вперёд, а рубишь сверху, снизу, тащишь врага за древко.
Кого ставили в алебардисты? Тех, кто был силён, но не очень умён? — он усмехается. — Нет. Тех, кто боялся копейного строя. Потому что алебардисты стояли за копейщиками и добивали тех, кто прорывался. Там было теснее, грязнее, но психологически легче — ты не первый, кто принимает удар.
Я сам начинал копейщиком, потом переквалифицировался, мать его. Не потому, что боялся. Просто у меня глаза стали плохо видеть вдаль, а алебардой надо бить вблизи.
Мечник — почётно, но редко.
Меч — это для офицеров, для доппельзольднеров-двуручников и для тех, кто служил уже много лет, а таких бойцов обычно мало - с птичий хрен.
Чистых мечников у нас было очень немного — человек десять на роту. Они прикрывали фланги или ходили в «потерянную роту» на прорыв. Там смертность была выше всех, поэтому им платили двойное жалование и сами они редко доживали до третьего боя.
Йоханн понижает голос:
— Я видел, как один мечник из нашего полка получил от швейцарца прямо в живот. Тот просто вышел из строя, раздвинул копья — и ударил. Мечник успел его зарубить, но сам истёк кровью у стены. Его похоронили с почестями. Таких мы уважали.
Аркебузир — это или хитрец, или неудачник.
Кто шёл в стрелки? Худые и низкорослые. Силы для пики у них не хватало, а верткость — да.
Бывшие горожане. Те, кто умели обращаться с оружием до прихода в полк — охотники, стражники.