Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 48)
— Можно теорию на потом оставим? — злобно поинтересовался я. — Сейчас практика в ходу.
— Как нога? — донеслось из-за двери. — Не болит? Я доберусь до тебя, урод…
— От урода слышу, — немедленно отозвался я. — С такими ногами, как у тебя, только на помойку добираются. Как раз там листья жгут, полено.
Дверь вздрогнула, из уголка переплёта вывалился кусочек стекла.
— Дайте мне бумажечку, — прошептал я Ткачуку. На месте выбитого куска стекла явилась кукольная ручонка, потом нос. Я вытащил из кармана гвоздь и ткнул наугад. — И карандашик поточите, скорее.
— Ай! — крикнула Шоколадница. — Нечестно!
— Ты зато сильно честно ожила, — сказал я в эту дыру и кинул туда соль. Из скола донёсся вой. Я послушал причитания и заткнул скол чьим-то тапочком. Мелькали тогда такие, кожаные шлёпки. С озере Рица: сверху мех, прошиты шнурком, мягкие…
Юрий Иванович покрутился по холлу, нашёл тетрадку, ножик.
— Ты так и не сказал, сколько возьмёшь… Всё-таки. Вместо того. Может, договоримся? — спросил он и дал мне листик в косую линейку. — Флора о таком говорила… — Сотка? Две? Дорого же…
— Нельзя деньгами, — буркнул я и зачиркал карандашиком… — Понимаете? Закон такой. Нельзя. Но… Сейчас я ей напишу, расписание на вторник, блин…
— Но если очень хочется, тогда можно. Это понятно. Можно найти способ или путь, как юрист говорю сейчас.
— Тоже нежелательно, потому что лёгкий.
— А что у вас насчёт прямого пути? — перестал улыбаться Ткачук. — Или вы всё время в обход? Настоящие герои?
— Нету, на самом деле, прямых путей, — ответил я. — Вы вот были на море?
— Многие были на море, да почти все, — отбился он.
— Видели, как море наступает? На сушу — два шага вперёд, шаг назад, кусочек за кусочком… Это прямой путь. А река по-другому: подточила, размыла, подрубила, обрушила — и дальше. У неё времени меньше. Перегородить же могут. Мы — как реки, находим путь, чаще непрямой, но нельзя не течь, тогда сразу смерть — она нас находит, когда мы… не движемся…
— Хм… — заметил Ткачук. — Интересное сравнение… Расскажешь, для чего зеркала?
— Нет, и не просите.
— Хм-хм, — продолжил он. — Ну а что делать мне?
— Я скажу, что знаю, — начал я. — Вам надо сквозняк сделать в квартире, девочку принести сюда и… спрячьтесь где-нибудь. В шкаф, например…
— Нельзя. Закрытого боюсь, буду задыхаться, — бесцветно ответил Юрий Иванович.
— Тут такая тема: оно вас видеть не должно, увидит — и капец. Я б вам уйти предложил, но вы же ребёнка не бросите, я так понимаю…
— Правильно понимаешь, — ответил он.
— Но и вас, и дитё видно быть не должно, — гнул своё я. — Придумывайте скорее. А ещё мне нужен мел… — сказал я и прислушался. Кукла пыталась выдавить тапок из скола. — И градусник.
— Конечно, — ответил мне Юрий Иванович. — Вия смотрели, знаем. А термометр зачем?
«Если б ты знал… — злобно подумал я. — Вспотел бы уже давно, как тот больной перед смертью…»
— Чтобы измерять, — сказал я. — Жар.
Кукла с той стороны прокашлялась, похрипела и неожиданно тонким голосом завела обычную подменскую песню.
— Больно! — пищал детский голос. — Больно, ой… Папа! Открой…
В проёме от выбитого стекла показался глаз, моргнул. Я закончил писать и быстро прилепил бумажку прямо к вражьему зрачку.
— Ай! — взвыла тварь вскоре. — Подлый! Злой! Я тебе… я тебя… — и отвалилась назад, бухнувшись об пол, словно переспелый белый налив в августе.
— Что ты с ней сделал?
— Это палиндром, — бесцветно сказал я. — Кабан на бак. Им от такого дурно.
После провала операции «голос» бездушная сосредоточилась на дверных петлях и ручке.
От двери повалил едкий тоненький дымок и посыпалась белой трухой краска.
— Я вырву тебе сердце, — сказало существо с той стороны. — Нет… глаза.
— Сразу? — спросил я.
— Да! — радостно взвизгнула она. — О, да! Да!
— Торопыга, — отозвался я. — Это твоя первая ошибка. Жила-жила, ума так и не нажила…
— Это почему? — подозрительно поинтересовалась создание.
— Я сразу выкручу тебе руки, — пообещал я. — Обе. «Белой королевой». Подготовься и порадуйся.
— В чём тут радость? — подозрительным тоном спросила кукла.
— Ну, — ответил я, отмахиваясь от дыма. — Ты сможешь покусать себя за локти. Даже обгрызть их. Представься, кстати.
— Мразота, — рассвирепело существо.
— Неприятное имя, — поддержал разговор я — Можно я буду звать тебя Зо? Сокращённо. Ну, не псишь, не псишь — от тебя скоро как раз столько букв и останется, Жо… то есть, прости, Зо…
Дверь выгнулась наружу, словно парус, и захрустела.
— Несите пододеяльник, даже два, поменьше и побольше, — быстро сказал я Ткачуку. — Девочку сюда скорее тащите, только без обуви и без носков. Наденьте на неё маленький пододеяльник, на всю, запеленайте. Это важно.
Дверь раскалилась, даже и непонятно как, потому что гореть она не горела, однако все мои буквы темнели, осыпались, петли дребезжали…
Я начертил в воздухе перевёрнутый Эйваз[60], и дым унесло обратно, под дверь в кабинет. Кукла яростно заперхала.
— Дальше что? — спросил Юрий Иванович. Девочка покоилась у него на руках маленьким сиплым комком.
Я выдвинул кресло в центр холла, отодвинул стол от стены, расположил их на одной линии. Замкнул вокруг стола круг, прячущий от духов и сосудов нечисти. Мел, трава, соль… блукай мимо, боль. В спине что-то предательски хрустнуло.
— Быстро в кресло её посадите и натяните пододеяльник целиком, да. Да, вот так, чтобы лица не было. Теперь слушайте, скоренько лезьте на стол и второй пододеяльник на себя и что бы тут ни случилось — не смотрите, — сказал я. — Всё металлическое снимите: с девочки, и с себя тоже, с рук… И… если молитву какую помните — можно применить.
Дважды просить мне не пришлось. Ткачук резво запрыгнул на стол, тот только скрипнул. Перед тем, как укрыться в непроглядном пододеяльнике в синий цветочек, Юрий Иванович спросил.
— Всё будет нормально? С Лизой?
— Все усилия приложу, — ответил я. — Это же в моих интересах. Но помните — ни звука, вас нет тут… для… ну, вы поняли уже.
Я подошёл к девочке. Белый в розы свёрток в кресле поскуливал от страха.
— Приготовься, — сказал я тихо.
— К чему? — спросила она сквозь ткань.
— Сейчас глупость скажу, а ты повторишь. Точно за мной.
— Глупость? — уточнила девочка. — Повторить?
— Ага, — отозвался я и заметил зелёный фломастер на полу.
— Как на пении, — покорно сказал ребёнок.
— Именно, — подтвердил я. — Готова?
— Да, — пискнула она.
— Теперь закрой глазки, посмотри ими закрытыми вверх — сказал я. — И говори глупость.