Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 50)
— Чтоб ты провалилась, в конце концов, — отозвалась кукла.
— Приходит, значит, такая, — продолжало Лицо, — дёргает дверь, дёргает. И…
— Что ты там бормочешь, подстилка? — прорычала кукла.
— От полена слышу, — отозвалось невозмутимое Лицо. — Дёрнула она, и дверь открылась… а там…
Вот тут я и поджёг серу. Ту самую, сложенную аккуратной кучкой. Были искры, потом здорово вспыхнуло, повалил дым. Раздался кашель, ругательства… проклятия вперемешку с магической грязью полетели в разные стороны, чёрный кофейный сервиз рухнул в пламя. Я вылез из укрытия и стащил покрывало со второго зеркала.
— … Никого нет, — зловеще сказало со своего кресла Лицо. — Только рука из унитаза торчит…
Шоколадница люто кашляла, при этом махала руками и топала, внутри неё что-то тарахтело и звякало, чепец совсем съехал на затылок, облик потемнел, глаза ввалились и сверкали красным — неистово, но слабо.
— Как такое возможно? — слабо шевеля растрескавшимися губами, поинтересовалась кукла. — Откуда подобная сила?
Она подобрала подол юбок, превратившийся в сплошную рванину и от этого схожий с сильно порушенными кружевами. Развернулась и было собралась бежать на скрипучих деревянных ногах. Затем остановилась, достаточно резко, чтобы яростно скрипнуть вновь. Оглянулась направо налево — косы, пытаясь выхватить из прокуренного серой пространства немного жизни для себя, слабо метнулись вслед хозяйкиной голове, подчиняясь скорее физике, нежели злой воле. Она оглянулась, поняла, но ничего не успела сделать — ведь оказалась прямо между двух зеркал. Раскрылась отражениям, встала меж двух стёкол…
— Откройся, нежить, — сказал я. — И дух вон.
Я навел на исчадие третье зеркало, то самое, что холодело от страха у меня в руках.
По ткачуковскому холлу прошёл ветерок, пепел кофейного сервиза вознёсся к потолку и повис пылью.
— Пахнет грозой, — заметило Лицо, — и несчастьями какими-то..
Она упала навзничь. Темноликая рыжеволосая кукла в сером, белом и розовом. Голова её стукнулась об пол деревянно, к лоб прочертила маленькая вертикальная трещинка — Каин<и след, нрав сердитый и на расправу скорый.
— И всякое зло, — прошептал я… — всякое зло, всякое зло… Расточится.
— И что дальше? — поинтересовалось Лицо. — Чего ты добился?
— Снимать тебя пора, вот чего. Потому что заканчиваешься, стынешь…
— Я что, горчичник? — обиделось Лицо. — Оторвали и… и на пол?
— Почему на пол? Спасибо и за забор, заре навстречу, — ответил я.
Влез в круг и снял с ребёнка пододеяльник — девочка спала.
— Короче, я обиделась, вот, — сказало Лицо. — Так и знай.
— Спать просто не смогу, — ответил я, — после того, как тебя отстирают… Это кошмар.
— Ты мерзкий, — буркнуло Лицо.
Я перекинул постельную принадлежность через плечо, вновь замкнул круг и принялся водить зеркалом по прихожей. Духи недолюбливают серебро амальгамы, им печёт.
Кукла лежала на полу, за окнами переливался через край серым и жемчужным октябрь, в холле ткачуковском серный дух и чёрная пыль от сервиза развеялись совершенно. Слышно было, как глубоко дышит во сне ребёнок.
Я провёл зеркалом почти над болванкой.
— Да что же такое… Сколько можно, — сердито сказал я. — Выйди, дух.
— Типа самый умный… — ядовито пискнуло Лицо из складок ткани. — А щёки надувал ведь. Ну, как теперь? Что?
Ответила кукла — видимо, навёрстывала молчание, да и вообще: такое любит поболтать перед едой.
— Я видела твой расклад, — сказала Шоколадница, — там Сила…
— Сильно он тебя приложил, да уж, — авторитетно отозвалось Лицо. — Ты в курсе, что лобешник треснул? Или так и было?
— Дурная встреча, — с усилием выговорила кукла губами, некогда бывшими розовым кораллом, а нынче серыми. — Сила… и… Луна.
— Это с тобой встреча дурная, — мрачно сказал я. — Уже и ключик твой погнул. И вид тебе покорёжил, а ты всё не уберёшься. Сказать тебе настоящую силу? Римскую? Чтобы в прах…
— Глупости, — высокомерно сказала кукла, — таких прав у тебя нет.
— Слушай и содрогайся, — мрачно ответил я и достал розарий…
Кукла вздохнула протяжно, попыталась встать и сникла. Я начал читать, по памяти, запинаясь, конечно… «
Кукла, как и положено, усердно молотила ногами и мотала головой, фарфоровое лицо исказилось.
—
— Что предназначено тебе, не возьмет никто, — изрекла Шоколадница и поперхнулась дымом и духом.
Воспрявший из куклы был чёрен в прозелень и на вид гладкий, словно масляный.
—
— Старые имена, — проскрипела нечисть. И не удержалась, глянула в зеркальце. Раздался яростный вопль, кукла заплакала чёрным, я продолжил…
—
Дух сопротивлялся, было вскинулся перед последним Amen, затем дрогнул, рассыпая пыль и мух, и оказался в зеркале. Было слышно, как он ярится и барабанит с той стороны.
—
По глади стекла пошли волны. Я встал. Спина и колено прохрустели неодобрение.
Я встал и направился к свету ближе, к окну то есть. Со своей стороны дух свалился в некую глубину, выругался скрипуче и полез к свету, известному ему, — зеркальному квадрату, за которым шла жизнь иная, ведомая, благо.
Кукла нашла силы привстать, поднять руки почти нежно…
— Я видела твой расклад, — прошелестела она. — Там два динария и Зве…
— Я куплю свободу, — сказало зеркало голосом заточённого в нём. — Куплю…
У меня затекла рука, и стекло сильно тёрло шею. Болели даже глаза — она, бреславская найда, шелестела умолкнувшими словами, баюкала свои горести, цедила из окружаещего жизнь по капле, чуть пригубливала. Смаковала. Знают ли куклы о чём-то подобном? Какова им на вкус память? Или пустота?
Окно гостиной ткачуковской квартиры выходило во двор. Я пошёл к проёму, шатаясь от страшной тяжести — куска зеркального стекла. Пол подо мною менялся, превращаясь то в мостовую — обязательно мокрую и скользкую, то в просёлок — полный вязкой жирной грязи, ноги скользили, и окно казалось недостижимым… Дух, со своей стороны, лез изнутри всё выше к поверхности, упрямо и терпеливо — словно болезнь или ржавчина.
Кукла пела — хрипло и непрерывно…
Видно было, что она измотана — направлять орудие и охотиться на охотника… ну, тут надо быть чем-то большим, во всех отношениях. Я ждал — в конце концов время и силы были на моей стороне. Я шёл.
— Хорошо держишься, даже неплохо, — вдруг сказал дух с той стороны. — Несчастный…
Я не удержался и глянул: краешком глаза, невсерьёз, почти понарошку.
И выбросил зеркало в окно. Далеко и вверх. Просто в небо. Минуты две это было красиво…
Стекло ринулось прочь из рук моих, отражая свет, землю, свет, тучи, всполохи призраков.
Заточённое в зеркале взвыло. Небо не ответило, оно любит казаться равнодушным к падениям. Потом… потом всё замедлилось — стекло воспарило, а птицы, крутившиеся неподалёку, беспомощно кувыркаясь и рассыпая перья, серыми комками полетели вниз.
Дух невесомый, зло неизбывное, горечь и нелюбовь — всё, что оказалось за амальгамой, сумело замереть, знакомое дело — не душа, не тело. Вместе с духом замерло и зеркало, и ветер, и призраки, шныряющие в хмури.
А потом терпение небесное лопнуло, и зеркальная темница обратилась в брызги — над стремящейся вниз Уклеевской, всеми ее каштанами, кариатидами и брандмауэрами замерцало злыми искрами облачко зеркальной пыли, похожее на снег из фольги или лёд из ртути. Налетел ветер, сквозь прореху в тучах мелькнул тяжелым предзакатным золотом луч солнца, и облачко растаяло.
Кукла зашаталась, пошла нежными рожистыми пятнами, затем идеальное, хотя и потемневшее от серы, обличье охватили крошечные трещинки, очень даже мимические.
Она села прямо на пол, наискосок от меня с Лицом и кресла со спящей девочкой, и задумчиво уставилась в окно.
«Подгоняет тьму, — подумал я. — Морок дóрог».
— Я могла бы договориться с тобой, — равнодушным тоном сказала кукла. — Но не хочу. Я хотела бы убить тебя, но не смогу.