Алексей Фомин – Время московское (страница 64)

Ослябя и Пересвет спешились, поднялись на холм, поклонились великому князю.

— Преподобный велел, великий князь, тебе свое благословение передать. — При этих словах Ослябя обернулся вполоборота и указал рукой на пушки.

Великий князь от полноты чувств не сдержался и, подойдя к монахам-воинам, обнял их и троекратно расцеловал. Поинтересовался:

— Почему без доспехов? Боярин Федор… — Дмитрий посмотрел через плечо, шаря глазами по толпе в поисках боярина Кобылы. — Боярин Федор, подбери-ка братьям доспех соответствующий.

— Слово Божье наш доспех, — сурово ответил Пересвет, а Ослябя, улыбаясь, пояснил: — До нас ни одна стрела не долетит, мы ведь воюем на расстоянии.

— А я думал вас в первую линию поставить, — улыбаясь ему в ответ, сказал великий воевода.

— Что ж, можно и в первую, — охотно согласился Ослябя. — Лишним шрамом на облезлой шкуре старого бойцового кобеля не запугаешь.

Бренко пошел вниз к пушкарям — указать место в лагере, где им расположиться. Великий же воевода с гордостью окинул взглядом раскинувшийся у подножия холма военный лагерь — плод его двухлетних забот и стараний. «Пожалуй, подполковнику Кубасову и не осилить такое, — мелькнула у него озорная мыслишка. — Теперь бы главную задачу решить — поймать эту сволочь Некомата».

Донесения о продвижении ордынского войска Сашка получал от своих разведчиков регулярно, правда, сегодня они что-то подзадержались. Все шло по заранее подготовленному плану. Сашка никому еще не говорил о плане битвы, кроме Адаша и Микулы, вместе с которыми он и был придуман. Сегодня вечером состоится военный совет. Вот там-то он его и объявит, хотя и не видит в том большого смысла. По-хорошему достаточно обсудить план с воеводами, которым предстоит его выполнять. Но большая политика и традиция требуют, чтобы на военном совете присутствовали и все князья, хотя в сражении их роль и полномочия, как правило, не поднимаются выше уровня обычного сотника.

Военный совет начался вечером в шатре великого воеводы. Кроме Дмитрия и Боброка Волынского присутствовали еще восемнадцать князей, воеводы Микула Вельяминов, Бренко, Грунок, Мозырь, дьяк Безуглый, боярин Кобыла, главный проверяющий Адаш и, естественно, великий воевода. Настроение у всех было приподнятое, предстоящей битвы ожидали с самым оптимистическим настроем — лицезрение собственной мощи настраивало на мажорный лад.

Великий князь сказал пару слов для затравки и предложил великому воеводе доложить свои соображения касательно плана предстоящей битвы. Сашка важно поднялся, выдерживая паузу, оглядел всех с высоты своего роста и только хотел начать речь, как за полотняной стенкой шатра послышалась какая-то возня, сопровождаемая громкой руганью. Дьяк Безуглый метнулся к выходу (его люди несли охранную службу) и выскользнул из палатки. Все, заинтригованные происходящим, напряженно молчали, сосредоточенно вперившись в опустившийся полог.

Безуглый появился в шатре через минуту. Его и без того худое, вытянутое и заостренное книзу лицо с бородкой клинышком побледнело и вытянулось еще больше. Глядя прямо на Сашку, словно в шатре он был один, Безуглый проговорил трагическим голосом:

— Разведка доносит, государь. Мамай переправился на левый берег Москвы-реки, вышел на Воронцовский шлях и стал там лагерем.

Это известие означало одно — Мамай, по своей ли воле, нет ли, нарушил существующую договоренность. Теперь подготовленный план сражения можно было выбросить в мусорную корзину.

— Это все? — спокойно поинтересовался Сашка, стараясь не демонстрировать окружающим своих чувств.

— Нет… Перед самой переправой к Мамаю присоединилось войско яицких казаков.

— А что князь Рязанский?

— Заплутал где-то в лесах…

— Подличает по обыкновению, — не удержался от комментария Дмитрий.

— Его десять тысяч воинов погоду не сделают ни нам, ни Мамаю, — заключил Безуглый.

— И сколько теперь людей у Мамая? Успели выяснить? — спросил великий воевода.

— Да, государь. Потому и задержались с донесением. Где-то около двухсот тысяч. Да князь Литовский с сорока тысячами в верховьях Москвы-реки стоит. Теперь Мамай двинется с ним на соединение.

— Нельзя им давать соединиться! — вскричал великий князь.

Приподнятое, праздничное настроение, царившее в шатре до этого известия, как-то разом сменилось на минорное.

— Переправляться надо сейчас, — уверенно заявил Боброк, — а утром выстроиться и ждать Мамая.

— Нельзя здесь переправляться, — возразил ему Микула Вельяминов. — В этом месте на том берегу сплошные болота. А Кузьмина Гать, продолжая мост, тянется аж до самого Воронцовского шляха. Мы по этой тропинке не только ночь будем переправляться, но и весь завтрашний день. Как раз Мамай подойдет и застанет нас за этим занятием. Вот смеху-то будет…

— Да уж… Плохой смех получается, — согласился с ним Бренко.

— Здесь переправляться не будем, — вынес свое заключение великий воевода. — Отсюда мы пойдем на Котлы. Это село выше по течению, — пояснил он присутствующим, большинство из которых не было знакомо с московской топографией, — и перейдем через реку по Крымскому броду. Там мы сможем переправиться быстро и без особых проблем. Адаш, подай-ка карту.

В том, что старый вояка не страдает отсутствием сообразительности, Сашка нисколько не сомневался, поэтому был уверен, что тот развернет чистую карту, а не ту, на которой был в деталях разрисован ставший уже ненужным план предстоящего сражения.

— Мы находимся вот здесь. — Он ткнул пальцем в надпись «Коломенское». — И идем вот сюда. — Он прочертил ногтем на карте линию до того места на реке, где было написано «Крымский брод». — Некоторые из вас уже переходили его, когда шли сюда. Дальше мы идем вдоль течения реки, пока не переходим Неглинку. Ни в коем случае нельзя позволить Мамаю захватить это укрепленное сооружение. — Сашка ткнул пальцем в значок, изображавший крепостное сооружение. Слово «кремль» он не стал употреблять намеренно, чтобы лишний раз не нервировать Дмитрия. — За ним начинается большое поле, которое и станет местом битвы. По нему протекает река Яуза, впадающая в Москву. А за ней — так называемый Красный холм. Если мы его успеем занять, то получим решающее преимущество над Мамаем. Выступаем завтра, едва начнет светать. — Сашка закончил свою речь, давая высказаться другим.

Сев на свое место и делая вид, что внимательно слушает говорящих, он незаметно поманил к себе дьяка Безуглого, а когда тот осторожненько, чтобы никому не помешать, приблизился, прошептал ему на ухо:

— Гаврила Иваныч, начиная с этого момента, донесения мне о продвижении противника — каждые два часа.

XXVIII

Восьмого сентября большой праздник — Рождество Пресвятой Богородицы. Великий князь и великий воевода ехали вдоль строя изготовившегося к сражению войска и, время от времени останавливаясь, говорили зажигательные речи. Следом за ними, слегка поотстав, ехал Николай Вельяминов и не очень громко, но так, что его слышали в первых двух-трех рядах, приговаривал:

— Молитесь, сынки, Пречистой Деве. Сегодня ее праздник, а вам предстоит в этот святой день убивать своих братьев…

Высокий безусый парняга в пятой шеренге переспросил у стоящего впереди:

— Эй, слышь, чего там баял этот рыжебородый?

— Молись, говорит, — обернувшись назад, ответил сосед, — ибо сегодня убьешь брата своего.

— Это я с превеликим удовольствием, — заржал детина. — Мне через этого брата вся дорога жизненная перекрыта.

— И чего зря болтаешь, Зяблик… — раздался голос откуда-то сбоку.

— А чё? Точно, прибил бы, кабы не боялся губного старосты.[34] Я — дворянин, а стою в одном ряду вместе с вами, холопами. А все потому, что батя коня боевого купить не может.

— При чем же здесь твой брат?

— А при том, что батя все деньгу копит — брату моему землицы купить. Батин-то участок невелик — делиться-то… Брат женился, а я не моги. Не прокормим, говорят, еще одну женку да детишек. Погоди, говорят, землицы прикупим да брата отселим… А сколько можно годить-то?

— А вы взяли бы участок внаймы, вон у тех же Вельяминовых.

— Внаймы взять — добровольно в крестьяне пойти. А мы дворяне, нам земля за службу положена. Раньше такие, как я, в Орду уходили — служить. А теперь — не пойми чего…

— Ушел бы в Орду, все одно здесь стоял бы. Только с другой стороны.

— Вот и с этим так получается… Мне все охвостья! Брат мой, значит, с бабой своей да стариками дома остался, а я вот здесь… Да… А баба у него ядреная… Пощупал я ее чуток, так этот жадюга бежит, орет… А я ему и говорю: «Смотри, брат, какие у ей дойки тугие, тебе одному их не растягать…»

— Не возжелай жены ближнего своего…

— Так что же это получается? Ему — все, что душе угодно, а мне — не возжелай… Не-эт… Нет нам двоим места в этой жизни. Либо он, либо я.

— Каин, где брат твой Авель?

…Великий князь с великим воеводой завершили объезд строя и поднялись на кремлевскую стену. Отсюда поле предстоящей битвы было как на ладони. Темной широкой полосой, поросшей короткой рыжей щетиной сжатых хлебных колосьев, тянулось оно вдоль берега Москвы-реки до самого Красного холма. Только в одном месте зеленым языком налезала на него Ивановская горка, с южной стороны поросшая фруктовым садом, принадлежащим крестьянам небольшого, затерявшегося в саду села, так и названного — Сады. Село стояло почти на самой вершине Ивановской горки, а сразу за ним к саду примыкал лес.