Алексей Филимонов – Набоковская Европа (страница 69)
И он нашел ее, правда, не в Нью-Йорке, а в Льюис-энд-Кларк колледже, штат Орегон, куда его пригласили на один семестр почитать лекции по взаимодействию культур на примере русскоязычных американских писателей Набокова и Бродского. Увидел ее смех, скрывающийся за мелкими зубами, ее узкоглазую многовековую загадочность, выпирающие мальчишечьи лопатки и сексуально изогнутую кривизну ног и понял: это она. С этого момента начнется исчисление его восьмой жизни, описанной им в дневнике орегонского периода. Впоследствии он издаст эту часть своей исповеди отдельной книжицей со странным посвящением – «Моему товарищу Свидригайлову». Позже литературоведы будут спорить, кого зашифровал Двинский под этим именем, но так и не придут к единому мнению. Однако все это случится позже, позже. Не торопись, читатель! Мы все-таки должны сначала узнать о том, как один начинающий набоковед искал свой путь в обретении духовности и своей религиозной идентификации, что и привело его в одна тысяча девятьсот восемьдесят каком-то году справлять Рождество в Праге…
…Тогда в Праге он и не мог себе представить, как и где будут продолжаться его поиски – самого ли себя, набоковской ли бабочки, смысла первого поцелуя и последней любви, а главное – поиск путей спасения себя от себя самого. Вадим с грустью покидал полюбившейся ему европейский город – первое заграничное впечатление своей жизни. Он ехал в том же поезде, что и семья Машеньки, но «шкипер» внимательно следил за девочкой, и Вадим даже боялся посмотреть на нее, проходя мимо их купе, уже за один такой взгляд могло последовать нежелательное действие со стороны ее отца. Вот и все, вот и окончилась рождественская сказка. Ох, как не хотелось возвращаться к родной кириллице на официальных вывесках и неформальных заборах. Ему казалось, что даже Набокова он предпочтет сейчас читать по-английски, глубже проникая в его прозу американского периода, когда и самому Владимиру Владимировичу надо было порвать со своей русской традицией и своим прошлым. – Теперь понятно, почему ему это так легко далось, – понял Вадим, – таким образом он пытался сублимировать свое отторжение от России. Вадим тут же вспомнил, что он сам когда-то, физически оставаясь на родных просторах, все время пытался создать себе иллюзию полного отторжения от всего русского – книг, женщин, напитков, пристрастий: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…» Но почему же получилось так, что, выбирая для себя одно в жизни, он каким-то образом получал совсем другое? Зачем такие бесовские штучки проделывает с ним судьба? Лучше бы я вообще никуда не ездил, чем опять возвращаться туда, откуда только и хотелось, что удрать, не оборачиваясь. Тем более что дома его ждала жена…
Жену он просил не приходить встречать. Сказал, что это совсем ни к чему, уезжал всего на какие-то считанные деньки и в состоянии сам доехать до дома. Она обрадовалась приезду, как будто расставались, по крайней мере, на год. Вадим знал, что она не будет расспрашивать его про инвалютные копейки, но, как всегда, его понесло. Ему хотелось, чтобы ей было приятно, что он поступил так, как она и предлагала, и с увлечением бывалого вруна рассказал ей о посещении пивной, которая прославилась бравым солдатом Швейком. Вадим был уверен, что врал достоверно, наверняка в Праге была такая пивнуха. Что-то он вспомнил из самой книжечки, что-то из путеводителя по Праге, в общем, получалась чудо какая правдиво нарисованная картинка. Жена поминутно поддакивала и, как всегда, видела, что он врет.
Ночью был скучный семейный секс, который Вадим преображал своей фантазией, как пресную еду исправляют специями. Только теперь виртуальные страстные объятья с бразильской проституткой Вадим заменил на нежное прикосновение к девочке-ангелу, стараясь не спугнуть прекрасное видение. Что при этом чувствовала жена, он не знал, а теперь уже и никогда не узнает. Последнее, что ему пришло в голову перед сном, были слова странного батюшки-достоевсковеда о том, что Набокову в какой-то момент было бы легче убить жену, чем развестись с нею…
На следующий день жена исчезла, оставив странную записку насчет невозможности прощения убийства собаки Вадимом. – ??? – Эта галиматья была совсем не похожа на предсмертное признание, и по мнению Вадима, была для него безусловным алиби, которое он и предъявил на очередном свидании со следователем, к тому же теперь он смог сослаться на звонок друга-алкаша Сереги из Нью-Йорка. «Может, она с ума сошла? Вот и мой друг говорит, что выглядела она как-то странно и даже не поздоровалась, делая вид, что не узнает его. Да еще эта странная фраза насчет собаки. У меня сроду никаких собак не было», – начал было оправдываться Вадим и осекся, вспомнив, откуда жена взяла цитату – в проклятом набоковском рассказе муж как раз оправдывался отсутствием у него собаки. Вадим испугался и замолчал на какое-то время. Однако в конце разговора (допроса?) он не выдержал и сорвался на крик:
– За кого вы меня принимаете? Какое право вы имеете спрашивать у меня про жену? Откуда я знаю, где она? И запомните: я известный правозащитник, занимаюсь правами верующих, у меня связи на самом верху, я вам это так не оставлю, да у меня юрист у самого мэра работает, – все больше распалялся он. – Это вы у вашего начальника ОВИРа спросите, где моя жена, я думаю, что они любовники, она когда-то мне без очереди паспорт сделала, а сейчас и сама по-скорому свалила. Так что ищите ее следы среди своих, а меня оставьте в покое, если не хотите, чтобы я на Западе рассказал, какое у нас тут бесправие творится…
Вадим был страшно возмущен таким недружественным по отношению к нему поведением жены. – Ну, ладно, от меня ушла, но как она могла ребенка бросить? – задавался он риторическим вопросом, подписывая документы для передачи родительских прав тестю с тещей. – А может, это и хорошо? Вырастет, пойдет паспорт получать, сама себе выберет, и с каким отчеством оставаться, и какую национальность носить, и кого за родителей считать. Все к лучшему…
…В ночь после таинственного исчезновения жены ему приснился странный сон, который в отличие от других его сновидений больше никогда не повторялся и не имел продолжения.
Вадиму снилась очень яркая цветная картинка, хотя на самом деле в ней было не более трех цветов – белого, зеленого и голубого – все было очень контрастно из-за яркого солнечного света, как если бы это был рай на картине Дейнеки без его любимых деталей и признаков социалистического быта. На ярко-зеленой лужайке стояли странные строения – белые стены в виде домов без крыш. Внутри домов также ничего не было, даже пола, вместо него росла трава. Несколько одиноких фигур, одной из которых был он сам, были бриты наголо и одеты в белые одежды до пят с вырезами для головы и рук. Фигур было столько же, сколько стояло белых строений. Их что-то объединяло еще, кроме абсолютно схожей внешности, которая бывает у бритых наголо, это были не мужчины и не женщины, так что слово «фигуры» адекватнее всего передает их образ. Что их связывало, Вадим не мог понять, но общались они точно не при помощи слов и жестов, хотя это нельзя было бы назвать и телепатией. Со стороны это выглядело так, как будто это был один и тот же человек, который общается сам с собой, причем не при помощи слов, а каких-то образов, целых кусков внутреннего знания, какими-то импульсами. Одновременно с этим он не мог бы сказать, что это был он один, но в разных проявлениях, так как, вспоминая сон, ему хотелось описать фигуры во множественном числе как разных людей.
Фигуры проследовали в свои клетушки домов, но непонятно, как они вошли туда, так как дверей в стенах не было. Это была та самая Комната, в которой он мог узнать правду о себе. То создание, с которым Вадим во сне ассоциировал себя, село на качели, стоящие посредине его дома, и стало раскачиваться с каждым разом все выше и выше. Боковым зрением он видел, что и в других домах происходит то же самое, но качание не было синхронным, каждый раскачивался в своем ритме и до своей максимальной высоты. И вот когда верхняя амплитуда ушла под небеса, качели на секунду задержались в воздухе, чего-то перестало хватать для дыхания, голова закружилась, как перед обмороком, и голос, звучащий через уши, но одновременно идущий как бы изнутри его же тела, спросил: «Что есть истина?» Качели пошли вниз на страшной скорости, а Вадим понимал, что он просто обязан ответить на этот вопрос до того, как они пройдут нижнюю точку. Дышать стало легче, застучало в висках, подташнивало от сильной скорости, но ответа не приходило, а он точно знал, что от этого зависит что-то очень важное, что-то, что было важнее жизни. Дикое чувство страха, ужас перед падением в бездну без найденного ответа на этот главный вопрос были настолько велики, что кожа отходила от мяса и мышц, а волосы вместе со скальпом от черепа. В последнюю секунду перед тем, как достичь низа, он успел ответить на вопрос. Картина Дейнеки сменилась «Черным квадратом» Малевича. И сквозь эту черноту он услышал слова проникновенной молитвы: