быть явственным – смотри!
Услышь единый голос,
и с Федором вдвоем
виденья тонкий волос
ведет за окоем.
Туманности и тени,
незримый фимиам
даруют сновиденье,
ниспосланное нам!
Сиринодар
Набоков вернулся нежданно,
но были и вправду волхвы,
которые Сирина тайну
несли от Морской – до Невы.
И словно письмо отпускали
в бутылке земного вина.
И в бездне его окликали,
не зная, в чем слова вина.
Мерцанье его вдохновений
средь белых ночей в вышине.
И города горние тени
воскреснут в набоковском сне.
«Набоковский заветный Петербург…»
Набоковский заветный Петербург
То адом раскрывается, то раем,
Там фонарей сиреневый испуг
За прозвеневшим в сумерках трамваем.
За краем Гумилева ждал расстрел,
Набокова – дальнейшее изгнанье,
Он так мечтал вернуться – не успел,
Героев отправляя на закланье,
Иль на разведку – к родине своей,
Где Лужина он помнит ненароком
На фоне запрокинутых ветвей,
Колеблющихся в зареве высоком.
На Север отправляется багаж,
Где птица Сирин? В небесах изгнанья
Ей воздух преградил крылатый страж,
Не принимающий стихов и оправданья.
Тропинка к Набокову
Посвящается Надежде ван Иттерсум и Брюсу Р. Ф. Смиту.
Вот это Батово.
Вот это Рожествено.
Всё кажется – сейчас он выйдет к нам,
Шагнёт, сопровождаем чьей-то скрипкой.
В апреле холодно, по рыжим берегам
Знакомой Оредежи лёд в дремоте зыбкой.
Он рыцарь и пророк, поэт и шут,
Канатаходец над щемящей бездной,
Его судьба наметила маршрут
Для нас – угаданный и неизвестный.
Рожественской усадьбы зеркала
И шахматные крестословья в зале
Напоминают, что судьба ушла
И растворилась на чужом вокзале.
Быть может, мы найдём его с сачком,
Близ родника, там путь его крылатый?
Проснётся бабочка, и станет он тайком
Ловить её с печалью виноватой.
Так девочку он видел у реки
Прообразом грядущих воплощений,
И обессмертил в таянье строки
Лолиту, бабочку и сумерки видений.
Свои владенья отворяя нам
За облаками тающего снега,
Цариц он ждёт на бал к своим богам, 
