стремительный Сирин венчает мгновенье
той пушкинской хватки – Шекспиру сродни!
Набоков и Пушкин
Набоков и Пушкин… – Как близки-
Далёки творенья у них,
Когда вдохновлённость российской
Словесностью пестует стих
И прозу брильянтовой пробы
(Есть разные пробы пера!),
Когда пропадают хворобы
И радугой жизнь – на «ура»:
С мазуркой,
с шампанским,
с балами
И – «бунт… беспощадный» к ней,
И к прошлому, к угольной яме
Тогда приближаться не смей.
Лишь есть подвенечное платье
Небесной России – сны
И боль ЕЁ всю, как принятье
Всех бед, всех страданий страны
Сумели так выразить в слове,
Что этих вершин их сейчас
Никто не сумеет (се – внове!)
Достигнуть хотя бы хоть раз!
«Непрестанно, незримо, подспудно…»
Непрестанно, незримо, подспудно,
А порою томительно, трудно,
Божий Дар открывается нам.
О, нелегкая эта обуза,
Как сверкает пронзительно Муза
Откровеньем по Слогу, словам,
Восполняя духовный пробел,
Соразмерный другим измереньям:
Кругом чтения, стилем, прозреньем,
Интеллектом представлен задел
Йоги Личности и не у дел
Дань расхожим российским ученьям,
Автор, вняв до конца ухищреньям,
Развенчал их бесовский удел.
«Санкт-Петербург – Берлин – Монтрё…»
Санкт-Петербург – Берлин – Монтрё…
Здесь Мнемозина соберёт… —
Эпоха, где наш Сирин рос,
Эпоха мира, войн и грёз,
Эпоха бабочек цветных,
Когда мужал заветный стих,
Когда романы вразнобой
Входили в свет благой тропой
«Защиты Лужина» и «Даром»,
И классиком пребыть недаром.
«Арлекины, признанья в созвучьях…»
Арлекины, признанья в созвучьях,
благообразный пласт на миру,
а потом выдают, что покруче,
шуткой – в заданный пошлостью «Круг».
Повелось так. Смотри «арлекины»,
Цинциннат, как и Лужин, вослед
создают этот мир, не безвинный,
словно гоголевский «Портрет».
«Санкт-Петербургом воплощённые…»
Санкт-Петербургом воплощённые,
что век Серебряный охватывал,
возникли здесь уединённые
Музей Набокова, Музей Ахматовой. 
