Алексей Филимонов – Набоковская Европа (страница 23)

Писатель. Рыжевато-русые волосы.

Жена Писателя (повторяет и печатает). Рыжевато-русые волосы…

Писатель. Прозрачные пустые глаза.

Жена Писателя. Бессмысленные, пустые глаза.

Писатель. …Кошачьи скулы.

Жена Писателя. Какие скулы?

Писатель (растерянно). …Немного кошачьи скулы. Ну как тебе объяснить?

Жена Писателя. Хорошо – кошачьи. Вообще-то так не говорят. Но если это нет возможности выразить по-другому…

Писатель. Нет абсолютно никакой возможности… (Резко.) Невыразимо. (Медленно, нежно.) Большой рот. Ярко-красные губы – липкие и блестящие, как облизанный леденец.

Жена Писателя (скороговоркой, печатая). Большие ярко-красные губы, как облизанный леденец.

Писатель. Бесстыдная, играющая улыбка.

Жена Писателя. Бесстыдно играющая улыбка…

На сцене появляется Юлька. Она заворожено кружится, будто в медленном танце. На её лице невыразимая улыбка.

Писатель (быстро, прищурившись). Тонкие руки и ноги с коричнево-рыжим загаром. Клетчатое платьице с узким лифом и широкой юбкой и кружащимися складками… (Немного исступлённо.) Серо-розовая клетка… Видны выпирающие ключицы…

Жена Писателя. Подожди. Я не успеваю.

Писатель (продолжая). …Ободранные колени – опять много бегала, не смотрела под ноги… Носки, начинающиеся чуть ниже белесого шрама на икре и заканчивающиеся сборками… Очень мешают в сильно изношенных сандалиях… (Хватается за голову.) Нет, это нестерпимо.

Юлька исчезает.

Жена Писателя. Очень убедительный образ. Кто-то из твоих студенток в колледже?

Писатель. С чего ты взяла? Они же так стары: закоченелые истуканы, у них бледная ливерная кожа, тяжёлые зады…

Жена Писателя (стараясь быть весёлой). Да? А я вчера в конторе встретила профессора Бергсона. Так он говорил, что ты ходишь на переменах и «рыщешь» глазами среди студенток.

Писатель. Естественно, мне же нужна натура: жесты, жаргон. Но она совсем ещё девочка!

Жена Писателя. Уж не дочка ли наших бывших соседей – пятиклассница с бесцветными глазами и черными ресницами?

Писатель (с восторгом). …Сурьмяные как бабочкино крыло! (Задумывается. Пауза). Бывают похожие, но если даже несколько сложить вместе, и то не получится что-то законченное, определённое. Среди прохожих моей жизни абсолютно её не бывает никогда.

В комнату влетает бабочка. Писатель обрадованно вскакивает.

Но я, кажется, знаю, что делать!

Жена Писателя. Что ты задумал?

Писатель хватает свой сачок и пытается поймать бабочку. Он бегает по комнате, но вскоре устаёт и хватается за сердце. Но, наконец, всё же ловит бабочку.

Писатель (жене). Всего лишь покормить Устина. (Пауку.) Устин, Устин, голубчик!

По паутине в центре комнаты спускается паук Устин. Писатель кладёт ему бабочку на паутину. Паук начинает радостно есть.

Мой бархатный друг! (Чешет пауку брюшко).

Жена Писателя. Ты так и не сказал, что ты задумал?

Писатель. Ты о чём?

Жена Писателя. О той, что «совсем ещё девочка».

Писатель. Я написал о ней книгу. И она будет существовать. (Собирает на столе исписанные карточки.) Вот. Отнеси рукопись в издательство.

Жена Писателя. Хорошо, я отнесу. (Уносит рукопись.)

Писатель садится за стол довольный. Вдруг лицо его искажается от боли. Он хватается за сердце и падает в обморок. В этот момент возвращается Жена, она подбегает к Писателю, поднимает его и с силой дотягивает его на себе до дивана и укладывает. Кладёт на голову компресс.

Писатель (слабым голосом). Боль под лопаткой.

Жена Писателя. Может, сердце? Я пойду за доктором.

Писатель. Сегодня выходной, никого не найдёшь.

Жена Писателя. Наш сосед, кажется, доктор!

Писатель. Психоаналитик. Избавь меня!

Жена Писателя. Кажется, невролог! (Убегает.)

Картина 2

Писатель, Юлька

Писатель начинает бредить.

Писатель. Дон Кихот хватается за лопасти мельницы. Но это колесо всех перемелет…

Тихо подкрадывается Юлька. Она закрывает Писателю глаза и громко смеётся.

Твой смех в темноте – лучшая музыка. Это счастье! Егоза!

Юлька. А что такое счастье?

Писатель. Это так много и так мало. Это – быть расстрелянным в ночном овраге, шлёпнуться набитой опилками куклой среди прохладной росы, глубоко вдохнув запах черёмухи…

Юлька. Слишком грустно!

Писатель. Это открыть новый подвид голубянки. Заприметив её уголком глаза, дрожащей рукой потянуться за сачком, накрыть её в один миг и бежать по пыльной дороге, обдирая ноги о только что скошенные колосья пшеницы, боясь разжать пальцы и одновременно стереть цветную пыльцу… На ходу придумывать ей название…

Юлька. … Распнуть её на мягком, уютном бархате, проколов насквозь блестящей новой английской иголкой, и выставить под стеклом?

Писатель (неистово). …Да. Легонько поглаживая переливчатые крылья…

Юлька. Слишком шершаво!

Писатель. Счастье – это вызов. Это моё искусство, которое есть – божественная игра, в которой мы – демиурги. Искусство – единственная абсолютная реальность. И эта реальность уже не ставится под сомнение нашими органами чувств.

Юлька. Искусство – самый пленительный вид свободы. Искусство и ты – для меня одно.

Писатель. Счастье – это заклинанием затравить слово, которое не даёт покоя, крутится на языке, ищет определения!

Юлька. И слово это, конечно, – «любовь». Или «смерть»?

Писатель. Счастье – это двигаться к толпе людей, похожих на меня, и увидеть среди них тебя. И знать, что ты тождественна мне.

Юлька. Тогда – до встречи!

Картина 3

Писатель, Жена Писателя, Юлька, Доктор Эмиль Сонберг, Смерть Писателя, Обезьяна Марфуша, Хор взрослых

Появляется Жена Писателя, которая ведёт Доктора Эмиля Сонберга. В руках у доктора клетка с обезьяной Марфушей. Смерть Писателя заходит вместе с ними. Никто, кроме Писателя, её не замечает.

Сонберг. А вот и больной. Что-то бледен. Разрешите, тут поставлю. (Ставит клетку с обезьяной Марфушей на стол рядом с диваном. Обезьяна хватается за решётку и трясёт её.) Не с кем было оставить. Простите, она у меня такая капризуля! Творческая личность!