Алексей Филатов – Будённовский рубеж (страница 14)

Мы зашли в больницу в очередной раз. Пока говорили с Шамилем, Умар продолжил уговаривать боевиков и наконец получил согласие большинства. Итак, операция была спланирована и готова: ликвидируем Шамиля Басаева и Абу Мовсаева, а Асламбеков, Большого и Маленького, нейтрализуем спецсредством – аэрозолем. В ходе обсуждения плана мы решили: нужно кого-то оставить в живых, чтобы получить информацию о заказчиках. Абу – очень жёсткий и разговаривать бы с нами не стал. С Басаевым всё понятно. Поэтому оставляем в живых Асламбеков. Но в случае сопротивления уничтожаем и их.

Около трёх часов дня я был готов доложить наш план штабу. Когда я зашёл в здание ОВД, ко мне подошёл генерал Чернобылов, спросил, как обстановка. Я ответил, что всё готово. Он попросил меня зайти в раздевалку спортзала.

В раздевалке я увидел генерал-лейтенанта, одетого в военную форму камуфляжной расцветки. Позже я узнал, что это был директор ФСБ Степашин. Он сидел на скамейке, у него были очень красные щеки, в руке – пистолет Макарова. В куртке моего камуфляжа был карман под пистолет. Я оторвал от него шнурок с карабином, попросил пистолет у Степашина, шнурок закрепил на его брючном ремне и пристегнул карабин. Он посмотрел на меня и сказал: «Видно: военный человек, всё знает». Чернобылов улыбнулся. Затем Степашин спросил: «Ну, что у тебя там?» Я начал объяснять, что моя группа готова устранить Басаева, и предложил проехать со мной на улицу Красную для обсуждения плана. «Если наш план не сработает, что маловероятно, вы сможете штурмовать больницу и сказать, что другого выбора у штаба не было», – сказал я.

Когда мы выходили из здания ОВД, я предложил Степашину снять погоны на камуфляже, чтобы избежать непредвиденной ситуации – прежде всего, внимания снайпера. Он согласился. Мы сели в мою белую служебную «семёрку» и поехали на улицу Красную.

Когда мы подъехали, ко мне подошли Александр Зардарьян, бывший сотрудник ГАИ, и Владимир Чернышов, механик больничного гаража. Они искали меня. Они сказали, что в одном из боксов больничного гаража сидят люди – одна женщина и пятнадцать мужчин. Они выходят на связь по радиостанции из машины скорой помощи. Все эти дни ничего не ели, воду для питья сливают из отопительных батарей. Там же находится заведующий гаражом Васильев, он тяжело ранен. Зардарьян и Чернышов просили, чтобы я вытащил людей. Со двора вышел Фёдор Заикин, я оставил ему генералов для беседы с ребятами, а сам спешно поехал в штаб ОВД.

Обсуждение операции по освобождению людей заняло минут сорок. Как только оно закончилось, я погнал обратно на Красную.

Когда я подъехал к дому, со двора вышли Степашин и Чернобылов. Степашин сказал мне: «Ты куда нас привёз? Здесь одни бандиты». Я был очень удивлён, начал говорить, что эти «бандиты» помогают нам и что они готовы ликвидировать верхушку банды и освободить заложников. Он меня не слушал. Его интересовало только одно: куда я так спешно уехал. Я попытался объяснить, что решал вопрос по освобождению заложников, но в ответ услышал, что он не любит, когда ищут оправдания.

Если бы я знал, что вопрос с людьми в гараже решат без меня, никуда бы не поехал. Но абсурдность ситуации была в том, что без меня его решить не могли. Они спрашивали: «Есть ли у вас карты подземных коммуникаций?» Ну откуда у начальника шестого отдела УБОП карты подземных коммуникаций больницы? Растерянность, неразбериха полнейшая.

Не говоря ни слова, я отвёз генералов в ОВД. Ехали молча. Я не стал говорить со Степашиным. Я не из той категории, чтобы вести диалог, когда на меня орут. Не он же пойдёт в больницу, а я.

Я вернулся на Красную. Спросил ребят, что произошло в моё отсутствие. Они сказали, что их даже не слушали. Начались вопросы: «А ты кто? А ты откуда?» Ребята возмущались: «Зачем ему, кто я? Мы готовы пойти и сделать дело».

Обсудив все детали операции, мы приняли единогласное решение о её проведении. На следующее утро в больницу заходят четверо: я, Шарип, Умар и Адам. Ликвидируем Басаева, Мовсаева. Нейтрализуем или же ликвидируем Исмаилова (Маленький) и Абдулхаджиева (Большой). Далее – переговоры с «пехотой». Я сказал ребятам, что еду в штаб и буду добиваться, чтобы наш план утвердили. Я был уверен, что меня всё-таки выслушают и поддержат.

Было уже темно, когда я сел в «Жигули» и поехал в главный штаб. Поднялся на третий этаж ОВД и вошёл в кабинет, где ранее разговаривал с генералами. Комната не освещалась, свет горел только в начале коридора. В полумраке я увидел сидящего на полу ссутулившегося человека с вытянутыми вперёд ногами. Это был генерал Чернобылов. Я подошёл и сказал, что мы всё так же готовы утром выполнить план и что это нужно сделать. Он устало кивал: «Да, да». Я вышел из кабинета и собирался ехать на Красную, чтобы сообщить ребятам о том, что разрешение получено.

Сбегая вниз, на втором этаже ОВД я встретил Владимира Михояна, начальника службы участковых инспекторов. Он шёл в сторону дежурной части с листом бумаги в руках. Я не видел, что на листе, и спросил: «Карапетович, куда так спешишь?» – «В четыре часа будет штурм», – ответил он.

Я развернулся и быстро поднялся на третий этаж. В кабинете я застал генерала в той же позе.

– Владимир Николаевич, почему вы молчите, что штурм будет?

– Колесо запущено, меня никто не слушает.

Я начал возмущаться, что нельзя этого делать, ведь там люди, много людей. Генерал молчал. Я выбежал из ОВД, сел в машину и поехал к ребятам.

Время было около часа ночи. Ребята дремали перед утренней операцией. Я разбудил Фёдора, мы вышли во двор. Я сказал, что на четыре часа назначен штурм. «Что же они делают? Там ведь женщины, дети», – у Фёдора на глазах были слёзы. Первый раз в жизни я видел его таким. Нам нужно было то утро, чтобы привести план в действие, но теперь мы уже ничего не могли поделать.

Мы так и не легли в ту ночь – простояли во дворе до рассвета.

ПОЛЯКОВ:

– В этот день, часа в два, нас сняли с оцепления и привезли в школу-интернат. Разместили в спортзале. Была команда отдохнуть – помыться, привести в порядок снаряжение, подготовить вооружение. Люди не спали двое суток. Мы понимали, к чему идёт, но ждали приказа сверху. А его всё не было. Нам сказали, что вечером, в районе 19 часов, подъедут Ерин, Степашин и начальник штаба Егоров. Но наступило семь, восемь, десять часов – никто так и не появился.

Мы понимали, что если завтра что-то планируется, людям надо отдохнуть. Руководители построили свои отделы и провели беседу. Я сказал своим бойцам: «Будет штурм, ситуация крайне сложная: стрелять нельзя – в здании заложники, гранаты бросать – тем более. У террористов тяжёлое оружие, гранатомёты. Мы практически идём на смерть. Если у кого-то есть сомнения, разрешаю в операции не участвовать». Никто не отказался.

Соотношение сил у нас с террористами было практически один к одному. По всем правилам для успеха операции атакующих должно быть в три раза больше. По сути, нам предстояло штурмовать крепость, подходы к которой наверняка были пристреляны. Кроме того, по нашим данным, здание было заминировано. Помимо основного здания, на территории были два больших корпуса – травматология и инфекционное отделение, которые могли быть заняты боевиками. Точной информации об этом мы не имели. До начала штурма их предстояло зачистить, чтобы боевики не ударили нам в тыл. Был нарисован план больницы, я проинструктировал отделения, кто откуда заходит. Бойцы пошли спать.

В двенадцатом часу ночи приехал Михаил Егоров и с порога начал распоряжаться: «Руководителями операции принято решение… Мы знаем, что вы – самое подготовленное подразделение в стране, что вы с этой задачей справитесь… В четыре – штурм». Мы ему говорим: «Позвольте! Сейчас уже двенадцать часов, какой штурм? Мы людей только положили. И у нас нет дымов, нет лестниц, нет светозвуковых гранат, техники нет, ничего нет. С чем нам идти, с голыми руками?» Раз его осадили, другой. Он тогда понял, что с нами так не пройдёт. Стал разговаривать поаккуратнее. Это для МВД он целый генерал-полковник. А нам он кто такой?

В итоге он сдвинул время штурма на час и пообещал, что ещё раз приедет через два часа и всё, что нужно, нам дадут. Нам выделили технику, но толку в ней оказалось мало. Если бы он приехал с командирами боевых машин, мы бы замкнули их на подразделение. Но он их не привёз, в результате мы пошли своей дорогой, они поехали своей. Забегая вперёд, скажу, что между нами не было никакой связи. Мы пользовались своей, закрытой связью, они – своей. Взаимодействие на местности осуществлялось через штаб. Согласованности не было никакой.

Мы не понимали смысла этого штурма. Он противоречил всему, чему нас учили раньше. Фактически это была армейская операция, а не работа для спецподразделения. Если произойдёт чудо и мы выполним задачу ценой собственной гибели и гибели заложников, генералы отчитаются об успешном завершении операции. Но если завтра мы не сработаем, МВД и ФСБ будут ни при чём. Это мы не выполним задачу. В плане ответственности руководства это был оптимальный расклад.

Я до сих пор стою на своей точке зрения: надо было в любом случае вести переговоры, как-то убеждать, затягивать ситуацию. Необходимости в немедленном штурме на тот момент не было. Но могли ли мы не выполнить приказ? Нет. Очередной отказ выполнить команду там, в Будённовске, означал бы конец подразделения.