Алексей Филатов – Будённовский рубеж (страница 12)

В чеченцах я уже не видел врагов, оправдывал их агрессию. Я считал, что их цель – окончание войны в Чечне – вполне нормальная. Я оправдывал даже Басаева, что он сюда пришёл и полгорода на колени поставил, что всю страну на колени поставил. Я думал: «Он мне ничего плохого не сделал, как и я ему». Может, синдром заложника у меня начался. Может, так я сам себя успокаивал.

Один мужик, помню, поднял всех на уши. Он подошёл к боевику и сказал, что у него украли деньги. Они между собой сразу начали выяснять, кто мог взять, потом подошли к нам: «Кто взял его деньги?» Все молчали. Какие, думаю, деньги, кому они здесь нужны? Тогда боевик сказал: «Сейчас начнём расстреливать каждого пятого, пока не признаетесь». И встал напротив нас. Кто-то из мужиков сказал: «Мы утром убирались, может, и деньги случайно сгребли». Пошли посмотреть в горе мусора – и правда там. На самом деле плевать тому мужику было на пропавшие деньги, просто каждый свою шизу ловил. Крыша у всех ехала, а держать в себе приходилось.

Поздно вечером люди стали писать на руках свои имена, чтобы можно было опознать тело, если в голову попадут. С кого это пошло, я не знаю. Но по больнице постоянно стреляли, и мы понимали, что может начаться штурм. Я написал имя дочери – Оксана. Ей тогда было шесть лет. Мы долго её ждали, потом долго спасали, сделали много переливаний крови – у неё был резусный конфликт.

Ближе к ночи чеченцы опять стали нас тягать на окна, чтобы мы прислушивались. Я стоял у открытого окна и ловил шорохи, писки рации. Я слышал, как сердце моё колотится. Я боялся. Вы думаете, они не боялись? Видимо, они свято верили в свою цель, раз решились. Я стоял на окне, а они бормотали в темноте, перечисляя в молитве всех своих убитых. Это было жутко – слишком много имён. А в конце «Аллах акбар!»

СКВОРЦОВ:

– Я открыл глаза и понял: штурма, вопреки прогнозу Басаева, не произошло. Но когда вышел из кабинета, сразу почувствовал: что-то изменилось. В коридорах стало больше боевиков, они были очень напряжены. Больше стало и вооружения. Как-будто к чему-то готовились.

Я зашёл к Басаеву решить рабочие вопросы – не было медикаментов, нужно было идти в другой корпус для стерилизации, – а он вдруг начал говорить, что при таком количестве заложников штурм обернётся огромными жертвами. Я понимал: они ждут штурма с часу на час. К тому моменту я уже знал, что они прослушивают по рации разговоры силовиков.

Когда я делал обход, то заметил, что боевики не отходят от пулемётов. Пулемёты стояли у входа в отделение. Из других корпусов вели заложников и медиков.

Я занялся медикаментами. Их было ничтожно мало. Уже доходило до того, что боевики давали нам своё болеутоляющее и сами делали уколы нашим раненым. У меня в отделении оставались последние запасы морфия – сорок ампул. Морфий был в сейфе в кабинете, закрытом на замок и решётку. Так положено. Старшая сестра с ключами уехала в Ставрополь. Я нашёл Асламбека Большого и попросил: «Асламбек, помогите вскрыть кабинет». Он пошёл за мной, а подойдя к двери, спросил: «А как я вскрою?» – «Ну господи боже мой, ну из автомата дай по этому замку, он и отлетит», – сказал я. «Нет, – говорит, – если мы сейчас выстрелим, хай поднимется, скажут, что мы расстреливаем кого-то». И отказался. Стоматолог Вардо подошёл, посмотрел-посмотрел, как ногой врежет – и дверь открылась, на соплях всё держалось. Я сунул ампулы морфия в карман и раздал сёстрам, чтобы делали уколы.

В тот день у меня был разговор с Асламбеком Большим. Он вообще был лёгок в общении, в отличие от остальных. На мой вопрос, кто они, дудаевцы или масхадовцы, он ответил, что ни те и не другие, что пришли сами, чтобы закончить эту войну. На мой вопрос об отношении к Дудаеву ответил: «Если бы не ваше вторжение, в ближайшие месяцы мы бы сами его выкинули; он превратил Чечню в территорию наркотрафика, торговли оружием и бандитизма. Действия же России подняли Дудаева до образа национального героя». О суверенитете Чечни он размышлял так: «Отделяться от России не стоит, но должна быть свобода в выборе партнёрских отношений. И если бы не вторжение, за оружие они бы не взялись». Было это его искренним убеждением или нет, я не знаю, но дальнейшие его действия показали, что он прямолинеен и правдив.

На улице постреливали, в окно операционной я увидел несколько трупов. В районе часа дня Басаев сказал нам, что нужно перенести трупы с улицы в морг и что со штабом это согласовано. На жаре тела активно разлагались. Кто-то из врачей собрал группу и пошёл. Вскоре они прибежали с улицы со словами: «По нам открыли огонь свои». Было понятно, что творится какой-то беспредел, полная несогласованность.

Мы с врачами думали, что же сделать, чтобы нас не штурмовали. Кто-то предложил сделать перепись заложников, доказать штабу документально, что нас больше двух тысяч, что нас нельзя атаковать.

Втайне от боевиков мы начали переписывать людей. Перепись удалось передать в штаб с Владимиром Поповым, когда он в очередной раз заходил в больницу. Насколько я знаю, в штабе список быстро потеряли.

Я вообще не понимал, что происходит за дверями больницы, какие меры предпринимает правительство, чтобы нас спасти. От этого было психологически ещё тяжелее.

Ближе к вечеру я шёл к своему кабинету, как вдруг услышал: «Стой!» Я обернулся: ко мне направлялся Асламбек Большой в сопровождении нескольких боевиков.

– Нам стало известно, что в вашем окружении прячутся милиционеры, – жёстко сказал Большой.

У меня внутри всё упало.

– Асламбек, а с чего вы взяли? У нас нет милиционеров.

Он молчал.

– Может, вы обратили внимание, что некоторые не знают, как перевязывать? Так то терапевты из района, они никогда с этим дела не имели. У них было совещание на площади, они вышли и попали к вам в заложники.

– Это мы сейчас проверим, – ответил Асламбек.

– Как вы проверите?

– Очень легко. Отдел кадров у вас внизу, сейчас списки личного состава поднимем.

– Ничего у вас не получится, потому что они в других больницах работают, – сказал я, а у самого сердце заколотилось: знаю, что он прав.

– Э, Германович, вы ЦРБ, они все у вас числятся.

– И что ж тогда будет? – спрашиваю.

– Ну вы же знаете, что. Расстрел.

Гляжу: за мной с двух сторон стоят чеченцы. Мне всё стало ясно. Асламбек смотрел на меня как змея, не моргая. Я слушал его, задавал вопросы, а у самого всё внутри начинало сжиматься: «Почему он так смотрит?» Вдруг он повернулся и, ничего не сказав, удалился. Чеченцы за ним. Я не знаю, что произошло, почему он меня отпустил. Я почти уверен, что донёс на меня коллега, но кто именно, не скажу.

Я пошёл по коридору в сторону кабинета, ноги были ватные. Уже стемнело, я был измотан. Везде уже стояли пулемёты. Было очевидно, что чеченцы готовят позиции, выстраивают оборону. Они собирались небольшими группами по двое-трое, на головах многих появились чёрные и зелёные повязки с арабскими письменами. Позже я узнал, что с зелёными повязками мстители, с чёрными – смертники. В окно было видно, что вокруг больницы всё больше военных, появились БТРы.

Повара пищеблока приготовили немного бульона. Есть совершенно не хотелось, но наш уролог заставил меня выпить несколько глотков. На нас двоих пришлась маленькая чашечка бульона. Только после этого я вспомнил, что двое суток ничего не ел.

Вечером я обошёл палаты и объяснил людям, как вести себя при обстреле – лечь на пол и накрыться матрасом. В палате Александра Журавлёва всё так же лежал раненый чеченец. Александр был в сознании. Я посмотрел на чеченца, а он сказал: «Доктор, всё будет в порядке». Видимо, Саша не проговорился.

Мы с коллегами-хирургами Александром Бутенко и Верой Чепуриной обсудили работу, и я признался, что очень хочу вздремнуть хотя бы часок. Коллеги сказали, что тоже бы не отказались. В моём кабинете собрались другие врачи, и я предложил пойти в предоперационную: она пустая, там стоит только пулемёт. Мы зашли в предоперационную и сели в уголочке. Я скрючился и закрыл глаза. Только задремал, как вдруг голос: «Мужчины есть?» Я открыл глаза и увидел двух чеченцев с автоматами. «Что такое?» – спрашиваю. «Подойдите». Мы с Александром встали.

Чеченцы повели нас в плановую операционную и скомандовали встать спиной к стене. Я подумал: как приятно – кафель был холодный-холодный, а стояла ведь страшная жара. Смотрю: на меня наведён автомат. Я почувствовал могильный холод, и он начал распространяться по всему телу. Биологически холода же нет, этот холод – смерть, ощущение, что моя жизнь через секунду закончится. Автомат поднимался, я услышал вопрос: «Кто вы?» – «Мы тут работаем», – ответил. А у самого язык уже заплетался. Холод всё выше и выше, парализует всё. Опять прозвучал вопрос. Я слышал его и думал: «Сейчас главное – не упасть до выстрела». Автомат был напротив лица, я видел нарезы в стволе. Но самое страшное – это были его глаза. Я видел, как они у него белеют и как сужаются зрачки. То есть, он тоже что-то страшное переживал. Мне уже понятно было, что это конец. Нас расстреливают. В последний момент я с трудом выговорил: «Оглянись назад, вот там стоит стол. Если тебя ранит, или он, или я будем тебя спасать. Мы врачи-хирурги». Он оглянулся, а потом опустил ствол.