Алексей Федяров – Агами (страница 24)

Анна собиралась молча, лёгкость её после второй встречи с Гюнтером пропала. Маша попыталась развеселить её, даже подошла и обняла, но Анна отстранила её почти грубо: «Не надо». Перед выходом присели на дорожку. Маша научила Анну этому обычаю, та поначалу смеялась, говорила, что все русские странные, но потом тоже полюбила так делать. Самоорганизация, так она стала называть этот ритуал. Сел, успокоил мысли, вспомнил, что забыл, а если не вспомнил, значит, не особо и нужно было, и пошёл. Странно, но «посидев на дорожку», успокоились обе.

— Это всего лишь задание. Нам нужно выполнить план. Мы почти всё сделали, остался только это вечер, — проговорила Анна мантру, которую, по всей видимости, повторяла про себя весь день.

И улыбнулась уже своей настоящей улыбкой.

— Ну что, пойдём? — Маша взяла Анну за руку и мягко подняла с придверного стульчика.

Ехали на такси недолго. Жара ещё стояла, хотя солнце уходило к западу, и люди старались скрыться от неё в домах и парках, отчего дороги были полупусты. Они подъехали вовремя, даже чуть загодя, и вышли из машины за пару кварталов от Колумбиадамм. Шли пешком, Маша смотрела по сторонам. Не могла отвыкнуть делать это в старых европейских городах, шла и крутила головой, читала вывески на маленьких кафе и мастерских. Странное чувство рождалось в такие моменты: словно что-то потеряно так, что не найти никогда, что-то старое, семейное, важное, способное изменить жизнь её самой и всех, кто будет после неё, и могло изменить жизнь тех, что был до. Но потерялось навсегда, ушло вместе со временем.

Вот здесь трактир каких-то братьев, гордая приписка — с 1855 года. А тут шьют обувь уже триста лет. Здесь пекут песочные пирожные, и по утрам весь квартал ходит сюда пить кофе. Тоже с давних пор. Анна этому не удивлялась, у неё в Абердине тоже есть лавки, которые открывали первые переселенцы. Потому и спокойна Анна, потому для неё задание — лишь выполнение плана, потом она поедет в отпуск к себе домой, и там будет всё как прежде. А что будет дома у Маши? Где все эти лавки кожемяк и сапожников там, куда вернётся она? Важно ли это вообще, если никогда не угадать, куда вернёшься: в ту же страну или в совсем другую, где её начальники уже расстреляны в подвалах, а её саму ждут лагеря.

Осталось встретить Лидию, которая должна была ждать здесь.

Анна дернула Машу за рукав:

— Смотри, вон он идёт.

Гюнтер шёл от парка Темпельхофф, легко и немного вальяжно. Светлые брюки, светлое поло. Породист, широкоплеч, голову держит прямо и высоко. Красив. С ним рядом, вразвалку, сутулясь, держа руки в карманах, шёл второй — чуть ниже ростом и уже в плечах. Большерукий — так про себя назвала его Маша — был в кепке, рубашке с короткими рукавами и в свободных голубых джинсах. Руки и вправду были мощными, с массивными бицепсами и широкими предплечьями. «Походкой воровскою» — вдруг вспомнилось Маше. За спиной у него висел рюкзак, который она разглядела, когда большерукий, коротко кивнув Гюнтеру, пошёл в сторону от него.

Лидии нигде не было видно.

— Привет, девушки, — сказал Гюнтер по-русски, подходя.

Анна и Маша поздоровались.

— Подождём в машине? — расслабленно улыбнулся Гюнтер, показав на стоявшую неподалёку машину — ничем не приметный серый минивэн.

Резон был, стоять под городскими камерами видеофиксации долго не хотелось, потому обе сели в машину. Двери закрылись, и автомобиль тронулся, едва Маша и Анна успели расположиться на заднем сиденье.

— А Лида? — вскрикнула Маша скорее для порядка, потому что понимание уже пришло.

Чёрный пистолет, который Гюнтер положил на колено, накрыв узкой холёной ладонью, сомнений не оставлял.

— Лида не придёт, — коротко сказал он.

Очень утомительно ждать вечера жарким городским днём. Никогда и нигде София этого не любила. Жаркая летняя Москва была ужасна, и Тамбов летний, хоть и маленький, но тоже безумно тяжёл в жару, и Новосибирск, и Ярославль, и даже Питер.

После утреннего разговора с Викой София поговорила с Ибрахимом, которого пришлось успокаивать. Он разъярился, темперамент, что поделаешь. Никогда спокойно не жила, постоянно пытались кого-то ввести поближе, на решение какое-то натолкнуть, а от чего-то, напротив, отговорить. Казалось бы, и страны той нет, откуда уезжала, и люди там теперь другие, и правители. Название оставили стране, да и только. И люди остались — из тех, что жили там. Одни сидят, другие сажают и надзирают.

Вокруг жизнь клубится, народы строят цивилизации, а эти всё сажают и сидят. У всех идеология. У первых — чтобы загонять остатки своего народа в лагеря, а у вторых — чтобы сидеть и рожать новых сидельцев. Местами меняются, а то как же, идеями — тоже. И сажать, и сидеть нужно идейно, в тех местах это всегда умели, с Конвенцией или без.

Вика страшные вещи рассказала. И не из-за того страшные, что пакость с родины для Софии наконец настоящая прилетела, в ожидании которой и жила она столько лет, уж было решила, что там забудут о ней, что можно и раскрыться и пожить спокойно и хорошо, что не успела жизнь поменять, а потому что узнала об этом и теперь надо было что-то делать.

Вика, Виктория, не врёшь ведь, рискнула всем, знала, на что идёшь и обратного пути теперь нет для тебя. А для кого он есть?

Ибрахим выслушал всё, успокоился. Сварил себе кофе. София не могла, навалились усталость и тоска. Смотрела на мужа виновато, курила. Он налил кофе себе и ей.

— Пей крепкий. Успокоишься. Теперь я сам делать буду. Ты про вечер думай. Две к тебе приедут. Одна не доедет.

И возразить не дал, выпил свою чашечку одним глотком и ушёл.

Две и приехали. Испуганные, сидели сейчас за столом на кухне. На обычной кухне, не за шкафом. Рыжая американка, красивая, но пустая совсем деваха. Сказала своё имя, простое, сразу забылось. И вторая, русская, Маша.

— Садитесь за стол, не стесняйтесь, — пригласила София.

Сели. Ибрахим остался стоять за их спинами. Просить уйти смысла не было. Не тот случай. Да и спокойнее с ним.

— А где Лидия? — тихо, почти шёпотом, спросила Анна.

— Ваша третья журналистка? — усмехнулась София. — Не приедет она. Да и вам лучше было не приезжать. Ошиблось ваше начальство в расчётах. Вижу, спорить не будете. Неглупые, значит.

София затянулась сигаретой. Предложила гостьям. Маша отказалась, Анна автоматически взяла и прикурила.

— Ладно ты, Маша, с тобой всё понятно, вытащили из дерьма, пустили к кормушке, и ты человечину сразу полюбила. Такого я много повидала. А тебя-то что сюда привело, агент ЦРУ, как там тебя? Тебе какое дело до наших разборок?

Анна молчала, курила. София уже подумала, что говорить она не будет, но Анна сформулировала ответ:

— Изначально проект интеграции коренного населения России курировался службой, которую я представляю. Да вам это прекрасно известно.

София кивнула.

— Я была прикомандирована к Марии для оказания помощи в нейтрализации вашего личного негативного влияния на процессы интеграции и настроения критично настроенных представителей коренного населения.

— Витиевато. А при случае нейтрализации и меня вместе с моим влиянием, — рассмеялась София.

— Да, такое решение было принято УПБ. Это не наше решение, — последнее Анна добавила чуть более поспешно, чем следовало.

Она сливает меня, поняла Маша. Она просто спасается.

София тоже это поняла. Она улыбалась, поднимая брови и переводя взгляд с одной девушки на другую, словно искренне забавлялась мизансценой.

— Третья гостья у меня для вас есть. Не та, которую вы должны были подвести ко мне. Не спорьте, я знаю. Просто. Не. Спорьте.

Улыбки на лице Софии не стало. Затянувшись, она коротко попросила:

— Ибрахим, пригласи Вику.

Глава 17. Дозоры

Спира с вечера смастерил носилки: нарезал каких-то веток гибких, ловко сплёл. Дима-Чума только языком цыкал, смотря на пальцы Спиры, которые разом управляли десятком прутьев.

— Цены таким пальцам нет, брат, — сказал он Трофиму, когда увидел его взгляд с усталой насмешкой, — щипачом каким мог стать человек — золото!

Трофим не ответил. Шутить Диме не хотелось, устал, да и время не то, два человека неживых рядом.

Встали чуть свет. Убитого Иваном спецназовца хоронить не стали. Трофим снял с него только бинокль, а труп скинули в овраг во всей амуниции. Пусть полазят охотники, хоть какое-то время выиграть можно.

Дима с Трофимом понесли тело Вани. Останавливаться приходилось часто, Диме было тяжело, хотя храбрился, даже песню пытался запеть вполголоса про красного командира Щорса и след кровавый на сырой траве. Но дошли быстро. Едва сошла утренняя роса, подошли к хуторку на лесной раскорчёвке. Дима-Чума первым услышал крик петуха.

— Братаны, живём. Пришли.

Сколько лет матери Спиры, понять было сложно. Невысокая сухая женщина с тёмным лицом, голова в шерстяном вязаном платке, несмотря на жару. Длинная юбка, и что-то похожее зэковскую робу сверху. Зипун, вспомнилось Станиславу странное слово. Всё тёмное. И одежда, и лицо, и кожа на руках — всё загрубело и потемнело, всё здесь становится цвета земли со временем, каким бы ярким и розовым не родилось.

Это он видел и по своим рукам. Они загрубели, хотя мозоли у него были всегда, сколько себя помнил, ещё с кластера «ЗФИ». Но в сравнении они оказались совсем не те. Поначалу это были мозоли на руках любимого сына, а потом взрослеющего мужчины, которому жилось непросто, но не надо было руками добывать себе еду, достаточно было принести воды и наколоть дров иногда. Позже появились мозоли спортсмена, но от них руки тоже не становились тёмными. Здесь, в этом странном кластере, в неволе, и особенно за три недели лесной жизни в побеге, когда всё вокруг стало не учебным, а вполне настоящим и опасным, ладони обросли мозолями, словно организм защищался от мира самым надёжным способом, какой родила эволюция — наращивал шкуру.