Алексей Федяров – Агами (страница 16)

— Ты, оказывается, умный у меня, — улыбнулась жена.

— А самое страшное, что многие стали понимать, — это то, что мы не спасаем даже себя. Нам просто дали добить самим остатки того, чем мы были. Интеграция. Мы же не нужны для интеграции. Люди сами прекрасно приживаются — есть работа, есть дороги, есть жильё и медицина. Всё есть. Чего мы не давали, им дают. А нужны мы, только чтобы удержать в отведённых зонах быдло всякое, ворьё, интеллигенцию вечно недовольную. Кластеры, зоны — мы же только там сейчас. В городах мы работу не ведём. Даже в деревнях не ведём. Мы — тюремщики.

— Зато живы, — вдруг сказала жена и рассмеялась.

— Ты чего? — удивился Вадим.

Опешил даже немного.

— Ты вот не пьёшь уже третий год, копишь то, что с алкашами своими не выговорил. И слушать тебя стало интересно. Ты и дальше не пей и говори со мной. Возбуждаешь очень.

И стала улыбаться с прищуром, как он любил. Положила руку на его грудь.

Прошептала:

— Мощный ты у меня…

Он был не против совсем.

Потом встали попить чаю. Вадим снова задумался.

— Нет, самое страшное другое, — вдруг сказал он. — Самое страшное, что вот эти новые не приспосабливаются. Они так живут. Их обучили добить остатки нашего прошлого. И им не жаль. Я с таким вот завтра лечу.

На это жена промолчала.

— Берман, ты такой же дурак, как мой отец, — вдруг сказал Игорь Сидоров.

Старый профессор, долговязый жилистый мужик, худой, но сильный, такие долго живут и неожиданно умирают в ясном уме и в телесной крепости, лежал на полу. Губы разбиты, челюсти сведены от боли. Но смотрел в глаза, взгляда не отводил. Духовитый, так тренер Вадима говорил о тех, кто умел терпеть боль. Хвалил.

Теперь так Вадим думал о профессоре Бермане, разглядывая жилы, выступившие у него на лбу. Нельзя было так думать о чужом, о чуждом, о недруге, о не своём. Но думалось. И бить он его не хотел, но нельзя было не бить, времени совсем не оставалось. Группа, которая ушла за Соколовским и двумя другими беглецами, перестала выходить на связь. Означать это могло только одно — спецназ ликвидирован.

Два зэка — один — бывший ростовский мент, а второй — охотник из местных, — и опер УПБ Станислав Соколовский, который под псевдонимом Трофим Иванов внедрился в окружение вора в законе Паши Старого. Внедрился и вышел за рамки задания. Так сказал Денис Александрович, давая установку перед командировкой. «Вышел за рамки»… Смягчал, ох, смягчал старый. Вадим знал, что это не так, а Сидоров еле сдержал ухмылку, но Денис Александрович сделал вид, что не заметил. Надеялся на то, что Соколовский объявится и объяснит? Нет, не могло быть такого. Одно было непонятно: зачем этого Сидорова, совсем зелёного, ставить главным в задание, когда на кону жизнь своего. Или своих.

С Берманом будет сложно, это стало понятно сразу. Молчит, смотрит в глаза, на страшные, но не опасные удары не реагирует. Крови своей не боится. Боль терпит. Угрозы будто не слышит. На вопросы отвечает так, что лучше бы молчал — с ухмылкой, с презрением.

— Умный был у тебя отец, Игорёк, умный. Ты таким не будешь, — прохрипел Берман, пытаясь встать.

— Лежать! — заорал Сидоров и ударил старика ногой в голову.

Правильно ударил, технично, без замаха, прямой ногой сбоку, как оглоблей. Берман упал без сознания.

— Лишнего, лишнего много делаешь, — проворчал Вадим. — Что ты взъелся? Чего разошёлся, пацан, а если уработаешь старого?

— Не уработаю. И ещё один есть, запасной. Приведи. Пока этот отдыхает, поработаем с подмастерьем.

Вадим пошёл к двери.

— Приведу. Только этого сразу не отключай. — Остановился. — Скажи, а что это Берман так с тобой? Как со знакомым? Игорьком назвал.

— С ним дружил мой папаша, — нервно ответил Сидоров. — Друзья студенческие. Физики и лирики последнего разлива, так отец говорил. Два одинаковых дурака. Всё у них было при прежней власти. Всё дали новые. Работай, пиши нормальные книги, открытия разные совершай. Интегрируйся спокойно и детей интегрируй. Нет, они всё время недовольны. Да веди ты уже второго!

Сидоров уже кричал.

— Ты того, братан, потише, — спокойно сказал Вадим и вышел.

— Не надо второго, — вдруг прохрипел Берман. — Я расскажу тебе всё. Иваныча не трогайте.

Владимир Иванович сидел в боксе у дежурной части. Комната два на три метра, а точнее два метра двадцать три сантиметра на три метра семь сантиметров — старый инженер давно научился мерить длину пальцами, с погрешностью не более 0,9 сантиметра на метр — была окрашена в самый его нелюбимый, мрачно-зелёный цвет. Нет, Иваныч любил зелёное, вырос в деревне, но там зелёное настоящее, живое, а тут мёртвое, облупленное и вонючее, так пахнет зона и так она пахла всегда, при старой власти и при новой.

В деревню, где вырос, Иваныч вернулся из столицы почти сразу, когда началось. Странно началось, без балета по телевизору. Что-то начали за пару лет, не вспомнить точно, про какие-то реформы конституции, что-то кроили, перепаивали, разбирали работающие механизмы и меняли конструкции.

— Не к добру это, — ворчал тогда молчун Иваныч себе под нос, слушая музыку в наушниках и собирая очередной экспериментальный образец беспилотного дрона или боевого робота. Он любил старый чикагский блюз.

Работал Иваныч в месте, где пытались собрать ещё не сваливший за бугор учёный молодняк. А молодняк этот на дронах и роботах помешался, хотели прорывное сделать что-то, сверху же просили именно прорывное. Да куда им, школы не осталось, лепили чёрт знает что и инженеров попусту отвлекали.

Иваныч дорабатывал конструкции, заставлял летать к полёту не способное, ходить то, что могло только лежать кучкой. Кряхтел. Смотрел, как люди с телевидения снимают очередного молодого учёного с его, Иваныча, изделием. Вздыхал.

Однажды только пришёл к нему чертеж, который он отложил было, но потом снова взял: автоматическая лазерная установка с системой распознавания человека — именно человека, а не лица, — для отслеживания террористов на объектах скопления людей. Сам лазер Иваныча не заинтересовал, такого уже много было, хотя в России не производилось и при той власти производиться не могло. Увлекла система «распознавания личности по общим анатомическим данным, включая строение основных суставов, по особенностям движения тела», плюс «конструкция автоматического прицеливания в жизненно важные органы или точки, обеспечивающие обездвиживание при сохранении основных жизненных функций». Это можно было попробовать построить и на скудных отечественных мощностях.

Иваныч сделал образец, быстро. Полтора года всего возился. Даже говорить стал больше обычного. Люди шушукались: двое блаженных, разработчик Берман и инженер Иваныч, обычно слова из них не вытянешь, а тут закроются и давай орать. Берман высоким голосом, с протяжкой, а Иваныч то басил, то вопил на тон выше профессора. Да, Берман тогда уже был профессором, хоть и молодым.

Образец заработал, отлично просто заработал.

— Прорыв, конечно, вот это прорыв! — говорили на комиссии.

— Не промахивается? — спросил важный человек в погонах и с орденскими планками.

— Все промахиваются, — небрежно ответил Берман, — и люди, и системы.

Этого постарались не услышать.

Бермана потом снимали люди с телевидения, а Иваныч смотрел и улыбался: на этот раз он был рад, хорошее дело получилось. Террористов можно ловить или уничтожать. Бесшумно и точно. Прямо в толпе.

Изделие отдали в производство, и его тут же закупили. В нацгвардию взяли на вооружение. Очень удобно оказалось: ставят на специальную огромную машину и кого надо по заданным параметрам в толпе «иммобилизируют». Или чего пожёстче. Когда Иваныч увидел репортаж об этом с его установкой на человекоразгонятельной машине, мигом собрался и уволился. Никого слушать не стал. Да и чего слушать, всё стало детонировать вокруг, инженер чувствовал это нутром.

— Говорю же всегда: не шумит редуктор, нет от него проблем — не лезь, не разбирай, — ворчал он на кухне дома, а жена слушала и кивала, — масло меняй и обслуживай. Ничего не надо больше. И чего полезли в конструкцию? Обратно уже не собрать.

В деревне было хорошо, работу себе Иваныч тут же нашёл. Ремонтировал машины местным мужикам, потом потянулись окрестные, а потом и совсем издалека. Где-то в центре трясло, но их обходило.

А потом началось переселение в кластеры. Всё было бы печально, но спас профессор Берман. Нашёл каким-то неведомым образом, выбил бронь и увёз с собой в Новый центр, в институт, где было хорошо и появилось много работы.

Много лет было много интересной работы. А потом всё закончилось.

Дверь открылась. В проёме стоял крепкий, невысокий и худощавый мужчина средних лет.

— Пойдём, — сказал он.

Владимир Иванович встал и вышел. Мужчина отодвинулся, пропуская. Не местный, здесь таких нет. Шли по коридору недолго, ровно до кабинета начальника зоны. Мужчина открыл дверь. В кабинете друг напротив друга за небольшим чайным столом сидели двое мужчин. Один — Берман. Сильно избитый. Второй — очень молодой и развязный.

— Отведи обратно пока, — сказал молодой и сделал отводящее движение рукой в сторону двери.

— Пойдём, — хмуро буркнул сопровождающий и отвёл Иваныча обратно в бокс.

По дороге разрешил зайти в туалет.

Глава 12. Разные кухни

— Снова сидим на кухне. Сколько мы сидели с тобой на разных кухнях?