Алексей Федяров – Агами (страница 18)

Но ведь есть, ещё как есть, проблемы с успешно интегрированными! У них рождаются дети, к ним прибиваются разные другие понаехавшие, и сказки о прежней стране — именно сказки — становятся идеями. Идеи — это всегда плохо, они тянут людей желать странного и делать вредное. Самим же себе вредить. А кто людям объяснит, что делают они вредное для себя, а значит опасное для всех? Только органы безопасности.

Люди думающие понимали это давно. Денис Александрович, например, понял раньше всех. И Лида очень давно поняла, а потому с отвращением до тошноты вспоминала своё первое оперативное внедрение. Давида Фельдмана, чью фамилию носила, менять не стала — уж больно благозвучно для нового руководства. Удачно даже. Вспоминала душные, вполголоса, кухонные разговоры Давида с сестрой — Викторией Марковной, которая сейчас большой человек. Но Лида не верила ей нутром своим, чуйка выросшей в рабочем посёлке девочки не давала поверить. И Стасу этому она никогда не верила, хоть он и протеже шефа, и девке этой, Марии, тоже не верила. Да и как поверить, когда она ради этого Стаса странного камнем башку пацану поселковому проломила и сесть за сына чуждого готова была, и жила со Стасом всю их учебу…

Мария, Маша… Беспокоили мысли о ней очень. Совместная с этой девицей операция совсем Лиде не нравилась. Сразу вспомнилось всё то, что так старательно пыталась Лида спрятать, утопить в памяти. Хотела забыть пену на губах Давида, который выпил то, что дала она ему — жена, а кто ещё, женой была. Такая работа. И струи крови — сначала струи, а потом пузыри — на шее Белого в том грязном ментовском кабинете. Нож в его шее, в любимой шее, сильной, как у быка, нежной шее — на коже, когда проведёшь по ней ноготочками, пупырышки и сам весь дрожит… Дрожал. Проклятое то место, счастлива была, что уехала.

Маша напоминала о нём одним лишь видом своим. И Стас напоминал, но он где-то далеко, а вот с Марией сегодня вечером проводить мероприятие.

Денис Александрович после той операции не сказал ничего, да и потом не ставил в вину два выстрела в бывшего его ученика, любимого. Первый — из окна, точный, в корпус, после него мог и выжить ученик, здоров был, а второй выстрел — в упор, в голову. Без шансов.

Но сказал однажды, позже, много позже, когда всё улеглось:

— Ты давай больше без любви тут у меня. Дорого обходится. Мужика подбери, замуж выходи.

Подбирать было из кого, но не стала. Выяснилось, что можно и без этого. И для работы хорошо — ни к кому не привязана, и пользовать можешь кого хочешь.

Жара к вечеру спала, и Лида шла по парку Темпельхофф не торопясь, наслаждалась поднявшимся к вечеру ветерком. Немцы этот парк называли «молодым», высадили его в двадцатых, на месте старого аэропорта. Ровесник Конвенции парк этот. Целая вечность для тех, по кому Конвенция прошлась, а немцам этим — молодой парк.

Дышала. Успокаивала себя. Обычная операция — приехал, исполнил, уехал. Реквизит с собой, вещество в бесцветной помаде, мазнуть немного на край бокала и достаточно. Времени, чтобы уйти, более чем достаточно, по инструкциям. Сложнее бывало, и не раз.

Получилось продышаться. Успокоилась. Стало темнеть, да и время подошло работать. Парк этот Лида знала хорошо и шла уверенно, не центральной аллеей, а сразу к месту встречи, к стоянке на Колумбиадамм, напротив Школы танцев. Прошла сквер с нудистами, эксгибиционистами и прочими безобидными фриками. Пошла по узкой тропинке между разлапистыми деревьями, которые нависали над головой, — тут ей нравилось бродить или сидеть на траве, когда жарко.

— Девушка, постойте, — вдруг услышала она сзади.

На русском позвали. Чистом. Лида обернулась. К ней подходил молодой мужчина в светлых брюках и поло с завёрнутыми под самое плечо, по моде, рукавами.

— Девушка, — сказал он, улыбаясь и протягивая к ней ладонь, в которой что-то лежало, — вы обронили.

Рука у мужчины была загорелой, с выраженными сухими мышцами. Красиво. Лида любила, когда так, когда выраженные сухие мышцы.

Она решила улыбнуться, но сзади на рот легла широкая ладонь. Одновременно в печень вошла холодная сталь. Вышла и сразу вошла спереди в сердце. Лида и сама умела так. Мужчина перестал улыбаться, подошёл и поднёс ладонь к лицу быстро теряющей сознание Лиды. На ладони лежал значок. Медный, потускневший и совсем не блестящий значок с мелкими отштампованными буквами. Лида не могла уже прочесть, но знала, что там за буквы — «Передовик печатного дела».

— От Давида тебе с того света привет, Лида, — прошептал ей в ухо мужской голос с немецким акцентом.

Больше Лида ничего не слышала. Тело её мужчины сноровисто отнесли под деревья, и его стало совсем не видно. Сумочку, выбросив из неё коммуникатор, забрали и быстро ушли.

Глава 13. Жизнь вчера и завтра

Ваня лежал там же, где упал. На спине лежал, а глаза закрыты, видать, не сразу помер, полежал-полежал и уснул — кровь ушла в землю.

Добрались до этого места затемно, и хотя у Спиры силы были на исходе, еле на ногах стоял — много сил отдал лесу, — но до брата дошёл. Здесь решили и заночевать, идти дальше не мог даже семижильный Трофим. Видно было, что в тревоге он, шагал бы и шагал дальше, как только и надо сейчас. Но и у него предел настал.

Спире тоже тревожные мысли приходили, даже вопрос задал Диме-Чуме, когда тот поравнялся с ними, чего это, дескать, Трофим так опасается других людей, что за люди такие — страшнее тех, кого сегодня лес к себе забрал?

— УПБ, что тут думать, — буркнул Дима. — Там серьёзные парни, расслабляться не будут, как эти.

Спира промолчал. Подумал: ну ничего себе — «расслабляться». Вспомнил, как бежал за ним недавно мексиканец, как загонял и как стрелял, чтобы ранить, но не убить, как ушёл от двух его стрел, и жутковато стало опять. Этот охотник совсем не расслаблялся и бежал так, будто всю жизнь и он, и его предки загоняли по прериям беглецов. Таких, как Спира. Может, и загоняли, кто ж их знает, нынешних вертухаев и спецназ вертухайский, понаехали отовсюду. Люди и цветов разных, и языков. По-русски еле говорят, всё по-полукитайски больше, да и не охочи они с коренным населением говорить. Ох, нехорошо это — добычей себя чувствовать. Не надо бы больше.

Потрогал руку на перевязи.

— Болит? — спросил Дима.

— Болит.

Трофим поглядывал со стороны, вопросов не задавал. Шёл поодаль. Но когда Спира братика увидел и вдруг плечо чувствовать перестал, всё вдруг чувствовать перестал, кроме кома, что встал в гортани, Трофим оказался рядом. Ко времени это очень пришлось: в глазах мурашки прозрачные начали летать и совсем застили свет, ноги ослабли, не хотели больше держать. Спира осел и упал бы, но Трофим придержал, достал шприц, быстро нашёл вену и вколол.

Отпустило, но Трофим сказал строго:

— Держись, больше колоть не буду, откинешься. Не от раны, она заживать будет быстро. От инъекций. Хватит.

Ком из горла ушёл, и задышалось. Спира вдруг вспомнил о трофее, который взял у дикого коммандос с тёмным лицом и узкими глазами, что лежал сейчас в их норе близ старой сосны у каменистого холма. Достал нож, тяжёлый кованый самокальный нож с берестяной наборной рукояткой. Ванина вещь. Здорово они по свету вместе ходили, метал его брат на зависть, не промахивался никогда. И в этот раз не промахнулся, убрал одного из зверей, что на охоту вышли за людьми, и предупредить смог. Его, Спиру, предупредил, и Трофима — вон сейчас над костром возится, а мог лежать тут же, и Диму-Чуму, который шалаш наводит, а тоже мог мёртвым валяться.

Правая рука Вани была откинута в сторону, ладонью вверх. Лесная трава, которая, верно, примялась, когда он падал и пытался ворочаться, распрямилась, встала и обвила руку человека, топтавшего её совсем немного — даже по человечьим меркам — лет, и стала забирать к себе. Муравьи торопились по жёстким тёмным мозолям на ладони Вани в свой муравейник, укрыться на ночь. Скоро они начнут есть тело. Спира много раз видел в лесу, как насекомые едят плоть павших зверей. Быстро съедают.

— Не терял ты нож никогда, всегда он к тебе возвращался и сейчас вернулся… Унесу я тебя завтра, братик, — сказал он, — хоронить тебя будем с мамой, никого звать не будем. Место хорошее найду, тихое.

Получилось громко, и Трофим снова бросил взгляд в его сторону. Рядом с ним уже сидел Дима, они тихо говорили о чём-то. Спира вдруг улыбнулся Трофиму и покивал головой — нормально всё. Потом положил нож на Ванину ладонь, хотел было сомкнуть ему пальцы, но они не слушались.

И заплакал.

Дима-Чума шёл после боя легко, ноги стали лёгкими, как в детстве. Земля сама несла, иди, говорила холодная земля, шептала, что не возьмёт его пока, а может, совсем не возьмёт, горячий он ещё слишком, Дима-Чума. Пусть едет на свой юг, в Ростов едет или что там от него осталось, а время найдёт, где ему лечь в землю: там, а в эту, холодную, ему не надо. На волосок смерть просвистела мимо, рядышком подышала и к другим пошла. Странное дело — воровал Дима всегда спокойно: хоть анашу из камеры хранения в отделе полиции, когда сам был ментом, хоть сумки брошенные из машин. Ни руки не дрожали, ни время не путалось никогда, в голове словно счётчик работал. Тук-тук-тук, ещё три минуты, тук-тук-тук, пошёл. А тут на всю делюгу ушло двадцать семь минут, Трофим всё отмечал, оказывается. Даже меньше получаса, а будто день прожил.