Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 38)

Кто-то орал, чтобы они прекратили, остановились… но этот кто-то был от него далеко. Голос показался Вадику знакомым. Он никак не мог сообразить, чей это голос; кто-то целенаправленно пинал его в лицо и при каждом ударе под закрытыми веками распускались гроздья салюта — и мысли сбивались, как игла на поцарапанной пластинке…

Председатель? Да, точно, председатель.

Ну и пусть орет…

Пинали его неумело, словно стесняясь — но небольшая сила ударов с лихвой компенсировалась их количеством. Их были сотни. Особой прытью отличался лишь тот, кто пинал в лицо, пинал от души, вкладывая в удары всю силу — похоже было, что он пытался сломать нос, но, видимо от толкучки, каждый раз промахивался, попадая то в зубы, то в скулы, то по глазницам. Голова Вадика моталась по серой каше, быстро меняющей свой цвет в темно-красный — он не закрывал лицо…

Не в первый раз ногами орудует…

Рот наполнился соленой крошкой зубов — и Вадик все ждал, что потеряет сознание, но оно, как издеваясь, оставалось ясным. Дыхание вырывалось с хрипом, что-то булькало и клокотало в горле. Нос все-таки сломали, голову прошил раскаленный лом боли — и сразу же добавили, уже по сломанному. Вадику показалось, что ему оторвали голову — но нет, просто кто-то попал в гортань. Может быть, тот же ублюдок, который долго ломал ему нос. Хрустнула спина — и по всему телу прокатилось онемение.

«Это — конец» — чуть ли не с радостью подумал Вадик, соскальзывая в черную бездну болевого шока. — «Слава богу, дождался»…

Увы, не дождался. Вадик долго думал, и, все же, решил, что это — не смерть. Исходя хотя бы из того, что он все еще думает. Да и долго ли, коротко ли — некому было подсказать, потому что никого рядом не было. Да и не было никаких зацепок, по которым обычно определяется течение времени. Не капала на кухне из крана вода, не тикали часы, не билось сердце и не поднималась ритмично грудная клетка. А ее, вроде как, и не было…

Почему-то, сразу вспомнился рассказ Руслана.

Все равно, как если бы Вадика высадили в центре пустыни, дали карту — но не дали компаса. И солнце отняли, и звезды — что-то такое было еще в школе, на астрономии, как, мол искать полярную звезду. Ну чего уж там, до кучи — еще и тело отняли.

Не было вообще ничего в личной вселенной Вадика. Только сознание. Он не мог даже сказать — во тьме; нечем было эту тьму воспринять. Он попытался, было, считать до сотни, потом обратно — но мысли, лишенные нейронов, разбредались и ленились. Ну вот и ладно, он заслужил выходные. Устал он…

Наверное, тьма все же была — мрачное холодное нечто обволокло сознание Вадика, затормозило мысли. Опять же, холод ему было просто нечем воспринять, но он знал, что его кокон холодный. И — темный.

Напоследок он еще понадеялся, что, все же — вот она, смерть…

Когда он «всплыл» в очередной раз, то первым делом подумал: классического «света в конце тоннеля» не было. Вот не было — и все тут. Может, его со служебного входа впустили?

Но никуда его не впускали. Он и не уходил никуда, если только — ненадолго, прогуляться. Как ни странно, боли не было — но свое тело он чувствовал. Чувствовал слабо, как под отходящим наркозом; но в том, что оно было, сомневаться не приходилось.

И его обмывали. Наверное — готовили к погребению. Вадик попытался, было, хоть как-то дать понять — он еще живой, рано его закапывать, но почти сразу же провалился в багровый туман забытья.

На этот раз — багровый. Все хоть какое-то разнообразие. И — снова вечность без ориентиров и времени… Багровое медленно сменилось черным…

Сквозь сон, нормальный, обычный сон, до него донесся голос.

— … не боишься? — голос доносился до него вполне отчетливо, несмотря на то, что говоривший старался вести себя как можно тише. Ответа Вадик не разобрал. — Ох и рисковая ты баба… Смотри сама, не мне тебя учить. Как бы не спалили вас ночью…  — Снова пауза. — Да ты что, глупая! Ты же знаешь, я всегда за тебя первый пойду!.. — Мужской голос притих, а потом вдруг добавил — И за него — тоже. Он хоть что-то сделать пытался…

Вадик попытался проснуться, хотя бы — открыть глаза, но его утаскивало на глубину, как щепку в водовороте; он уносился все дальше, в темные подземные коридоры, по которым обязан был мчаться наперегонки со временем. Все бы ничего, но под ногами мешались разбросанные в беспорядке иссохшие трупы, он спотыкался об них, и каждый раз едва не падал. А где-то по маслопроводу уже гнало вместо ровного упругого масляного потока пузырящуюся радужную пену…

Коридор шел полого вверх.

Тел становилось все больше, тонкие кости хрустели под ногами, в воздухе за ним оставалась взвесь праха. Черное облако в таком же черном кишечнике коридора. Он уже бежал по телам… нога застряла в чьей-то грудной клетке — и он шлепал этим чудовищным ботинком — на удивление легким; он опаздывал, проигрывая забег, на который поставил жизнь.

Вадик не отделял память от сна.

Добежал, одна герметичная дверь, вторая — какие тугие запоры, снова короткая кишка коридора… он рванул запоры люка в конце аварийного тоннеля — как тогда; и как тогда — осознал, что крышка не подается. Судорожные поиски замка — но его нет, в последний раз ключи понадобились еще в самом бункере, на техническом этаже… Там, внизу, он был уверен, что потерял их — и тратил драгоценные мгновения на истерику. «ОТКРЫВАЙСЯ, ТВАРЬ!!!»

И — как тогда, он надрывал жилы, толкая непослушную стальную плиту, начавшую все же со скрежетом проворачиваться на побитых ржавчиной петлях.

И когда, наконец, в щель между дверью и косяком дохнуло сыростью промозглого дня, он услышал, как его с невероятным ревом догоняют миллионы тонн земли, металла и железобетона; почувствовал себя кузнечиком в спичечном коробке, стоящем на платформе гидравлического пресса.

Тогда они его не догнали, его встретило небо — обычное голубое небо безо всякого кокона… Туман зоны расползался по лесу, небо прорезали тонкие серые прожилки — словно оно трескалось и собиралось обрушиться, но Вадик не видел этого; он летел, не чувствуя под собой земли, желая лишь найти хоть какое-то укрытие от «вспышки слева»…

И с воплем ужаса подскочил на кровати, не понимая, где находится.

Стены, оклеенные старыми выцветшими обоями. Окно, заколоченное наглухо листом фанеры. На столе — керосиновая лампа, бросающая по углам глубокие тени…

А у стола — Инга, сидящая с каким-то шитьем и испуганно смотрящая на него. Вадик узнал тряпку у нее в руках — его футболка. Женщина зашивала его разодранную футболку.

От разговора с Ингой, у Валентина Александровича осталось тяжелое чувство. Нет, он все прекрасно понимал; возможно и есть она — та самая пресловутая любовь… Ему-то за долгую жизнь удалось испытать только буйство гормонов. Да в конце концов, баба видная, хорошая — и одинокая. Ну нет здесь для нее никого… Но не в том было дело.

Дело было в существе, лежащем на ее кровати. В существе, начинающем приходить в себя. В этом Вадиме.

Ну да и хрен бы с ним. Может, они и сами такими уже давно стали — не проверял никто… Хотя — вон, Муромова погибла под развалинами. И еще несколько человек — кого камнем зашибло, Мишка Бузов себе шею свернул при аварии автобуса — и не выжил… Валентин Александрович задумчиво потрогал фингал под заплывшим глазом, сплюнул и запрыгнул в свой «Виллис» — не открывая дверцу, прямо через борт. Движение доставило удовольствие — он все старался держать себя строго и солидно, но смысла теперь нет. Последние деньки на колесах, а что будет дальше — только бог знает. Если, конечно, эта несчастная земля все еще находится под юрисдикцией этого самого бога…

Туман, вот уже вторые сутки висевший в воздухе, похоже, и не собирался сдавать позиции. На «Виллисе» осели мелкие капельки влаги, что хуже — сиденья промокли насквозь, а ходить с мокрой задницей — то еще удовольствие… Валентину Александровичу почему-то казалось, что туман теперь надолго. Если не насовсем.

И — впервые за все проведенные в анклаве года, ночью никто не шлялся; а он долго сидел у раскрытого окна, дышащего сыростью, пытаясь разглядеть во мгле чужие силуэты и услышать немецкую речь; не вышло еще время фашистов… так и уснул на подоконнике. Вернее, усыпила его водка, но держался он героически — и сдался лишь тогда, когда понял: все, отгуляли басурмане…

Он включил тумблером зажигание, нажал на кнопку стартера — замок давным-давно развалился и пришлось все ставить на кнопки. А кто угонит? Кому это корыто нахрен нужно…

Единственная тусклая лампочка на приборном щитке потухла окончательно. Черт… Валентин Александрович вытащил из-под сиденья «кривой», выдернул привод воздушной заслонки и вышел из машины. Поплевал на ладони, вставил рукоятку и дернул, что было сил. Несколько тактов — и тишина. Что же ты захандрил-то, родной? Неужели старость до тебя наконец добралась? А ведь аккумулятору-то и года нет, еле выпросил у начальства… Машина, в общем-то, и не нужна ему была — тут полчаса пешком в любой конец, но Валентин Александрович держал ее из вредности. А они и не спорили…

Еще рывок — и джип нехотя завелся. Валентин Александрович вслушался в звук двигателя — что-то стучало, скрипело, обороты гуляли. Вроде, вчера только с ремонта — да и была-то фигня, клапан прогорел. На несколько часов неспешной работы. Да и то сказать — сколько лет без ремонта вообще, словно «Виллис» тоже был живым — и тоже никак не мог постареть… Вроде и сделал все на совесть. Он специально делал все медленно и аккуратно, пытаясь с головой уйти в работу и хоть на время прогнать из мыслей вчерашнее избиение…