Алексей Фатьянов – «Небо наш родимый дом…» (страница 31)
И трижды пробитого пулями, трижды
в глаза увидавшего смерть,
в постель уложили. Сказали: «Живи же!
Живи!» В этот час суждено умереть
тому, кто должен за горе, за слезы,
за смерть детей рассчитаться сполна.
За ярко-багряные, мертвые розы,
что в белом снегу разбросала война.
– Ты что ж загрустил? Отложи-ка винтовку.
Мы скрипку твою принесли из села.
Сыграй-ка про дружбу, сыграй про Каховку,
да так, чтобы песня за сердце взяла.
И, скрипку погладив, Григорьев Василий,
русский боец, композитор-солдат
в окопах, в земле, о любимой России
играл вдохновенней и лучше в сто крат,
чем в светлом и празднично-белом зале
средь мудрых ценителей тонких искусств.
Он здесь, среди грохота яростной стали,
узнал глубину человеческих чувств.
Узнал он, как можно любить. И как может
сердце бесслезное горе сковать,
когда человек, на себя не похожий,
о друге убитом начнет тосковать.
О друге, о милой, о матери, детях,
которых ему никогда не вернуть,
как страшный, холодный,
безжалостный ветер
перерезает солдату путь.
Услышали немцы, что скрипка играет.
Что звуки ее проникают под бронь,
под землю, в блиндаж,
и с переднего края
по скрипке, по песне
открыли огонь.
А песня неслась под чернеющим полем,
сквозь пули и мины,
за лес, за село.
По русским просторам,
по снежным раздольям
летела проклятому немцу назло.
И силу ее вы возьмите, измерьте:
она – это сердца глубины и высь.
И кто-то вдруг крикнул:
– Пусть лютою смертью
заплатят враги за разбитую жизнь!
За наше большое и светлое счастье,
за каждую ветку родного леска!
Вперед! В наступленье, гвардейские части!
Вперед! В наступленье, родные войска!
На небе – весеннего солнца улыбка,
и снова домой прилетели скворцы,
а в поле поет вдохновенная скрипка,
и снова в атаку уходят бойцы.
В час тревожный
В час тревожный расставанья
Ты окошко раствори
И скажи мне «до свиданья»,
А «прощай» не говори.
В чистом поле пули свищут.
Птицы боле не поют.
В чистом поле пули ищут
Буйну голову мою.
Ходят грозы, ходят бури,
Ходит смерть в лихом бою. 
