Алексей Ермолов – Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века (страница 66)

С 1 августа началось перемещение орудий и рабочей команды и приступлено к изготовлению сруба из бревен. Горяев, которому поручена была эта работа, жаловался на то, что Лабынцев своими странными распоряжениями только замедлял дело. Однако ж к 3 августа сруб был установлен на нашем берегу, и с передней его оконечности удалось перебросить на противоположный берег длинную (в 6 сажен) лестницу, по которой начали туда перебегать люди. К вечеру уже собрались на левом берегу реки полные три роты. В ночь они успели прикрыться укреплениями. Горцы, отброшенные огнем артиллерии, совсем очистили левый берег реки. 4 августа оба батальона Кабардинского полка, а за ними милиция Ахмет-хана двинулись к Чиркату. Оставив у этого селения милицию, Лабынцев со своими батальонами и двумя горными орудиями расположился на высотах левого берега Койсу против самого Ахульго. С наступлением темноты туда пущено было несколько гранат. Эти выстрелы были сигналом успешного исполнения предприятия. С этого времени (4 августа) Ахульго было обложено уже со всех сторон, и Шамиль лишился всяких сообщений. Прибывший к нему в тот день транспорт с шайкою андийцев не мог уже проникнуть в Ахульго и, постояв на высотах, должен был удалиться. Милиция Ахмет-хана решилась даже сделать поиск к Аргуни. Шамхальской же милиции приказано спуститься с высот для наблюдения за Согритлохским мостом, за Ихали и другими переправами на верхнем течении Койсу.

5 августа мне было поручено указать этой милиции место нового расположения. Несмотря на расстройство здоровья, я отправился с утра в лагерь милиции. Самого шамхала уже не было при ней; вместо него оставался брат его Шах-Абас; но настоящим начальником был прапорщик милиции Заусан — человек внушительной наружности, с окладистой бородой и, по-видимому, державший в руках свою орду. По прибытии моем в лагерь милиции, начались сборы к выступлению, продолжавшиеся невыносимо долго, так что мы двинулись только в 3-м часу пополудни. Проходя мимо Аккента, нашли там оставленную часть милиции Ахмет-хана, до 200 человек. Двигались мы очень медленно по узкой тропе и спустились на средний уступ гор, когда солнце уже садилось. Шах-Абас и его начальник штаба Заусан никак не решались идти далее и здесь остановились на ночлег. В то время как под Ахульго изнывали днем и ночью от зноя, здесь, на высотах, было так свежо, что перед рассветом я должен был встать и согреваться ходьбою, закутавшись в бурку. Утром снова пробовал я склонить шамхальских военачальников спуститься с гор к переправам на Койсу, но все мои убеждения были напрасны. Они объявили мне, что впереди у них есть верные люди, которые дадут им знать о приближении какой-либо неприятельской партии ранее, чем могли бы они сами заметить, находясь близ переправы. Видя бесполезность дальнейшего моего пребывания с шамхальскою милицией, я решился оставить ее на месте ночлега и вернуться в лагерь. Проехал я туда или, лучше сказать, прошел по кратчайшей тропинке с двумя проводниками из милиционеров.

Поездка эта не способствовала, конечно, поправлению моего здоровья; напротив того, после нее расстройство желудка и головные боли еще усиливались. Наш старший доктор Земский сначала не придавал значения моим недугам, приписывая их просто зною и худой пище; но с 12 августа, когда желудочные мои боли сделались нестерпимы, он должен был признать у меня все признаки кишечного воспаления и только с этого времени начал серьезно лечить меня, по методике тогдашних кавказских врачей, сильнейшими дозами каломеля. Я пролежал несколько дней в своем шалаше и едва мог следить за происходившим в это время кругом меня.

В ночь с 10-го на 11 августа неприятель опять произвел сильную вылазку из Нового Ахульго и вторично пытался разрушить работы галереи на спуске; однако ж на этот раз не имел успеха; как уже сказано, мантелет был прикреплен цепями. Горцы оставили на месте несколько тел; была потеря и с нашей стороны. От посещавших меня товарищей слышал я, что прибыла в отряд депутация андаляльцев, с письмом от тилитлийского кадия Кибит Магомы, который предлагал командующему войсками свое посредничество для «примирения» с Шамилем. Генерал Граббе ответил депутации, что русское начальство, признавая Шамиля и его приверженцев бунтовщиками, не может мириться с ним, а требует покорности. 12 августа снова явился парламентер из Ахульго; опять объявлено было перемирие на два часа, и по-прежнему генерал Граббе ставил непременным условием начатия переговоров предварительную выдачу заложником сына Шамилева. В то же время прибыл в отряд и чиркеевский старшина Джемал; но тогда имелись уже положительные улики в том, что этот хитрый и коварный дипломат, предлагая свое посредничество, вместе с тем отговаривал Шамиля от сдачи Ахульго. Известно было, что в числе защитников Ахульго находилось значительное число чиркеевцев. Джемал был арестован и впоследствии сослан. Переговоры продолжались 13 и 14-го числа; Шамиль, уклоняясь от выдачи сына, видимо, старался только протянуть время, а между тем в Ахульго деятельно производились работы для усиления обороны. Были сведения, что нескольким из его близких мюридов удалось выйти скрытно из Ахульго и пробраться к шайкам, показавшимся на высотах в тылу кабардинских батальонов Лабынцева.

16 августа наконец объявлено было Шамилю, что в случае, если он, до наступления ночи, не выдаст своего сына в заложники, то на другой же день последует решительный штурм. День прошел, и в течение наступившей ночи шли приготовления к приступу. Диспозиция была в главных чертах сходна с прежнею на 16 июля; но вместо Графского полка в главную колонну для штурма Нового Ахульго назначены были три батальона Куринского полка под личным начальством генерал-майора Пулло. Штурмующим войскам приказано быть готовыми на сборных пунктах ночью, дабы начать штурм с рассветом.

С первым лучом солнца артиллерия открыла огонь со всех батарей. 1-й Куринский батальон, имея в голове охотников, спустился крытою галереей ко рву Нового Ахульго, смело бросился через ров, и так же, как в первый штурм, скоро занял переднюю площадку за рвом. Но тут опять непреодолимое препятствие: неприятель защищайся отчаянно и не раз бросался в шашки. Передовые наши части войск столпились под сильнейшим перекрестным огнем. Несколько раз подавался сигнал «вперед», но никто не двигался. Из множества убитых и раненых некоторые валились в кручу и падали совершенно обезображенные. Однако ж на этот раз удалось саперам втащить на площадку несколько туров и наскоро устроить ложемент, в котором утвердились головные части войск. Шамиль, потеряв надежду оттеснить их и удержаться в Ахульго, поспешил выкинуть белый флаг и выслал наконец своего сына с несколькими мюридами в качестве заложников.

Генерал Граббе охотно согласился на перемирие, ввиду крайнего изнурения войск и понесенной опять большой потери: более 100 убитых и 455 раненых и контуженых. В том числе лишились мы 2 офицеров убитых и 6 раненых. Неприятель понес потерю, еще более для него чувствительную и преимущественно от огня артиллерии; в том числе лишился он Сурхая и некоторых других из главных его приближенных. Все окружавшие его так упали духом, что уговаривали его скорее согласиться на все требования русского начальства.

Прибывшего в отряд малолетнего сына Шамилева приняли у нас, разумеется, ласково, лелеяли его и холили. Для дальнейших переговоров, а также для уборки тел и помощи раненым, дано было трехдневное перемирие. Свирепые защитники Ахульго сходились мирно с нашими добродушными солдатами на месте только что прекратившейся кровопролитной схватки. Шамилем предложено было вести переговоры лично между ним и генерал-майором Пулло; но долго не могли сговориться о месте свидания их; недоверчивый горец все опасался какого-нибудь с нашей стороны злого умысла. Наконец согласились сойтись обоим на самом Ахульго, близ занятой уже нашими войсками площадки, и вот, наконец, 18-го числа генерал-майор Пулло, с небольшою свитою, вышел вперед нашего ложемента. Шамиль встретил его, и оба сели дружелюбно на ковре. Первые объяснения продолжались с полчаса, но не привели к соглашению. Шамиль все еще не покидал своих честолюбивых видов и ставил условием — свободное проживание в среде горского населения. Пошли опять переговоры и на письме, и через посланных доверенных лиц генерал Граббе получил от Шамиля два письма, которые давали мало надежды на соглашение. Трехдневный срок перемирия уже истекал; между тем замечалось, что в Ахульго продолжались работы для усиления обороны и тайком выпускались оттуда лишние люди: женщины и дети. Видимо, предстояло закончить дело кровавою развязкою.

21 августа с рассветом возобновилась канонада. Для штурма Нового Ахульго Куринские батальоны были заменены Кабардинскими, место которых на левой стороне Койсу заняли батальоны Графского полка. Полагали, что свежие войска пойдут смелее на новый штурм. Однако ж после всех испытанных неудач во всем отряде уже наступил такой упадок духа, что, несмотря на все приказания и на барабанный бой, солдаты не трогались с места. Защитники же Ахульго держались упорно в своих крытых убежищах. Пытались выживать их оттуда, пробивая отверстия в крышах и бросая вовнутрь гранаты и мешки с порохом. Так прошел весь день. У нас начинали опасаться, чтобы в ночь передовые части наших войск не были сбиты с занятой ими передней площадки Нового Ахульго. Саперы затевали было сделать подкоп под неприятельские ложементы; но для этого приходилось высекать галереи в сплошной скале, что потребовало бы очень много времени, при скудости материальных средств. Однако ж, по-видимому, один стук ломов и кирок произвел нравственное впечатление на неприятеля. Утром 22-го числа мы были обрадованы неожиданным известием, что Новое Ахульго очищено неприятелем. Кабардинские батальоны немедленно же бросились вперед и заняли всю верхнюю поверхность скалы; но, перебегая от одних неприятельских ложементов к другим, егеря встречали еще в некоторых из них отчаянное сопротивление со стороны горцев, не успевших уйти; случилось, что даже женщины оборонялись с исступлением. Часть горцев еще перебиралась с Нового Ахульго на Старое по узкой тропинке и через мостик, перекинутый сверх речки Ашильтинской. Егеря, пользуясь суматохой, бросились по пятам горцев в то самое время, когда с русла речки взбирались также на Старое Ахульго апшеронцы майора Тарасевича. С криком «ура» войска устремились и на верхнюю площадь Старого Ахульго. К 2-м часам пополудни заняты были оба Ахульго.