Алексей Ермолов – Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века (страница 68)

Отряд наш был в таком расстроенном состоянии, так обносился, утомился, что необходимо было дать ему хоть несколько дней отдыха; притом надо было выждать прибытия следовавшего через Зыраны колесного обоза. Я воспользовался этой стоянкой, чтобы съездить на берег Каспийского моря, взглянув на старую крепость Бурную, построенную еще во времена Ермолова на вершине крутой горы, по скату которой живописно расположено амфитеатром селение Тарки — тогдашнее местопребывание жены шамхала Салтанеты, прославленной Марлинским (Бестужевым) в его повести «Амалат-бек». 5-го числа, выехав рано утром верхом, с двумя донскими казаками, я проехал мимо Кафир-Кумыка — местопребывания самого шамхала, а около 2-х часов пополудни приехал в укрепление Низовое, прямо к воинскому начальнику подполковнику Сахновскому. Я попал к нему как раз к обеду и провел часа два в кругу его семьи, а затем отправился пешком на гору в крепость Бурную. Здесь приняла меня весьма любезно молодая жена заведовавшего крепостными строениями и госпиталем капитана гарнизонной артиллерии Дмитриева, который вскоре и сам явился. Разговорчивая капитанша рассказывала мне много любопытного о былых событиях в крепости, о нападении Казы-муллы и т. д. Осмотрев госпиталь и полюбовавшись обширным видом со стен крепости, я возвратился в Низовое; с наслаждением бросился в приготовленную гостеприимными хозяевами прекрасную постель; а на другой день, еще до света, поехал на самый берег моря, осмотрел соленые озера, целительные грязи и возвратился в укрепление. После сытного завтрака распростился я с подполковником Сахновским и его любезною супругою и к 7 часам вечера был уже в лагере.

В следующие два дня, 8-го и 9-го, ездил я в Шуру, еще раз навестить раненых и проститься с ними. И Шульц, и барон Врангель заметно поправились. В течение недели, которую отряд простоял под Темир-Хан-Шурою, нельзя было, конечно, сделать много для поправки расстроенного войска; нечего было и думать о продолжении военных действий в осеннее время; приходилось отказаться от исполнения тех предположений, которые имелись в виду в первоначальном плане экспедиции. Была речь о постройке укрепления у Чиркея, чтобы окончательно обуздать это беспокойное и враждебное нас селение и тем утвердить покорность всей Салатавии. Однако ж и тут встретилось важное затруднение: не было заготовлено никаких материалов для этой постройки, и самое производство работ было бы не выгодно в позднее осеннее время. По всем этим соображениям генерал Граббе решился возвратиться в крепость Внезапную и распустить отряд; но предположил пройти не обычным путем через Миаглинскую переправу, а кратчайшим — через Чиркей и Салатавию.

Чиркеевцы, как я уже упоминал, показывая вид покорности, в то же время настойчиво отклоняли посещение их русскими. Еще в недавнее время они не пропускали иначе наших офицеров через свое селение, как с завязанными глазами. Я говорил также о коварных происках старшины чиркеевского Джемала в переговорах с Шамилем и об участии многих чиркеевцев в самой защите Ахульго. Были слухи, что в последнее время произошли в Чиркее сильные раздоры, доходившие даже до перестрелки между разными партиями. Однако ж еще во время пребывания отряда под Темир-Хан-Шурою прибыла к генералу Граббе чиркеевская депутация с уверениями в покорности и с просьбою об освобождении Джемала.

8 сентября, накануне выступления отряда, назначен был войскам парад с молебствием. Парад это, конечно, мог только выказать наглядно слабость и расстройство войск. 9-го числа выступили мы с рассветом по прекрасной, ровной дороге к Чиркею; двигались совершенно как в мирное время. Авангард, под начальством генерала Клюки фон Клугенау, шел значительно впереди главной колонны, имея в голове команду саперов; ружья не были заряжены; обоз растянулся. Подойдя к чиркеевскому мосту (на Сулаке), авангард остановился для привала. Генерал Граббе со всем своим штабом расположился на пригорке, собираясь позавтракать. Старшины чиркеевские встретили его с хлебом-солью, поднесли фрукты и дружелюбно беседовали. После короткого отдыха приказано было авангарду переходить через мост, перекинутый через реку, стесненную здесь нависшими скалами. С моста дорога поворачивала под прямым углом налево, вдоль берега, у подошвы обрывистых высот, и в некотором расстоянии, обогнув эти высоты, входила в сады, поднимавшиеся террасами до самого селения, закрытого от нас высотами. Авангард двинулся с песенниками в голове; сам генерал Клюки ехал впереди. Едва успели перейти через мост саперы и часть головного батальона с двумя орудиями, как вдруг раздался из садов залп и затем затрещали выстрелы с разных сторон. Головные части колонны, неприготовленные к такой встрече, шарахнулись и в беспорядке бежали назад. Чиркеевцы провожали их выстрелами; даже бросались в шашки. Во время суматохи, когда отступавшие части авангарда не успели еще перейти обратно на наш берег, вспыхнуло пламя из-под моста; оказалось, что он подожжен. Хвост колонны перебегал уже по горевшему мосту; но несколько солдат было изрублено на глазах наших гнавшимися злодеями; некоторые спасались от них, пробираясь с опасностью вдоль левого скалистого берега Сулака; одно из бывших впереди двух орудий осталось в руках вероломных чиркеевцев.

Неожиданность и быстрота, с которыми разыгрался весь этот прискорбный эпизод, ошеломили нас. Мы потеряли тут, по непростительной беспечности, 55 убитых и до 97 раненых и без вести пропавших (т. е. оставшихся в плену). Сами старшины чиркеевские были поражены; они стояли бледные и смущенные. Приказано было немедленно арестовать их; войсковому старшине Алпатову с казаками — забрать пасшиеся по сю сторону Сулака чиркеевские стада. Между тем завязалась перестрелка; пули с левого берега заставили генерала Граббе со всем его штабом переменить место и отдалиться от берега. Скоро подошли и главные силы отряда. Я занялся размещением войск по возможности вне выстрелов; но за водою приходилось людям спускаться с высоты к самому руслу реки не совсем безопасно.

Оставшиеся в наших руках старшины, на расспросы наши, объясняли, что у них в селении немало людей беспокойных и сумасбродных, особенно из молодежи, и что, без сомнения, эти безумцы одни виноваты в прискорбном для самих чиркеевцев поступке. Объяснение это было правдоподобно; иначе старшины не решились бы рисковать своими головами и не вышли бы к нам навстречу. Тем не менее, им было объявлено, что Чиркей понесет беспощадную кару.

Генерал Граббе вознамерился переправиться через Сулак у Миатлов и двинуться через Гертме и Хубар к Чиркею. 10 сентября отряд дошел до Миатлинской переправы, которая состояла из парома, защищенного башнями на обоих берегах реки. Войска немедленно же начали переправляться; но при единственном пароме переправа шла очень медленно; на беду один из канатов парома лопнул, а к вечеру пошел проливной дождь, и поднялся такой сильный ветер, что срывал палатки в лагере. Все это выводило из терпения нашего вождя.

11-го числа чиркеевцы выслали новую депутацию с письменным заверением в покорности своей, в готовности исполнить всякое приказание генерала и с просьбою не вменять в вину всему населению «шалости» нескольких буйных голов. Депутаты обещали доставить к нам в отряд оставшихся в Чиркее солдат и орудие. Мне поручено было написать на этот адрес строгий ответ с угрозами. Переправа отряда продолжалась три дня (11, 12 и 13 числа). Из захваченных огромных стад чиркеевских досталась войскам обильная мясная порция. Но погода наступила осенняя — дождливая, сырая и холодная. Сделано было распоряжение о немедленной доставке в отряд из крепости Внезапной зимней одежды, лошадей и волов, для подъема и обоза. Полковнику Попову предписано с Апшеронским полком и несколькими орудиями расположиться на правом берегу Сулака у чиркеевского моста в виде демонстрации, а шамхалу Тарковскому — принять меры к охранению отхваченных стад чиркеевских и т. д.

14 сентября отряд двинулся от переправы к селению Инчхе и расположился на том же самом месте, где был наш первый лагерь 21 и 22 мая. Как тогда, так и теперь, погода была дождливая и сырая. Настроение в отряде невеселое. Предполагавшееся движение к Чиркею для разгрома его было сопряжено с немалыми затруднениями, при тогдашнем состоянии отряда; в случае сопротивления потребовались бы новые жертвы; экспедиция могла затянуться надолго.

Но вот по всему отряду пронеслась весть о приезде фельдъегеря из Петербурга. Один слух о привезенных им наградах произвел магическое действие. На другой же день, 15-го числа, прибыли в лагерь захваченные чиркеевцами солдаты и офицеры и доставлено на волах наше орудие. Чиркеевские старшины на коленях умоляли генерала Граббе пощадить их селение. В то же время прибыла депутация от гумбетовцев с изъявлением покорности, в залог которой выданы были аманаты. Также получены благоприятные донесения от Ахмет-хана, которому, по взятии Ахульго, поручено было двинуться с его милицией вверх по долине Андийского Койсу; андийцы, карата и некоторые другие верхние лезгинские общества изъявили покорность. Все это, вместе взятое, давало благовидный оборот делам, и генерал Граббе воспользовался случаем, чтобы выйти из затруднительного положения. Сделав строгое внушение чиркеевским старшинам, он объявил им, что отныне в Чиркее будет иметь постоянное местопребывание русский пристав, что селение это, так же как и все салатавские аулы, должно беспрекословно подчиниться всем постановленным русским начальством общим условиям покорности туземного населения. Старшины на все изъявили полную готовность и получили прощение.