Алексей Ермолов – Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века (страница 64)

На другой день генерал Граббе объезжал часть блокадной линии; я же оставался ведь день в своем шалаше, совершенно измученный поездкой 9-го числа. Я полюбопытствовал только взобраться на место бывшей Сурхаевой башни, откуда открылся обширный вид. Там стоял караул из 30 человек. Место не было еще вполне очищено; валявшиеся трупы убитых заражали воздух. Со временем разорения этого гнезда расположение наших войск значительно подвинулось вперед; протяжение позиции сократилось; но сообщения между частями блокадной линии сделались еще трудней прежнего: в некоторых местах были устроены спуски по приставным лестницам, в других спускали людей и орудия на канатах посредством блоков или воротов. В особенности подвинулись подступы к Новому Ахульго. Новые батареи на правом фланге блокады обстреливали этот утес с самого близкого расстояния. Спуск с бывшей Сурхаевой башни к выступавшей передней части Нового Ахульго, образовавший два больших уступа в виде естественных брустверов, был уже занят целым батальоном (2-м Апшеронским). От нижнего уступа осталось до переднего рва неприятельского передового укрепления сажен 50 такой кручи, что спускаться можно было не иначе, как по приставной лестнице. Устроить тут подступ сапою признавалось невозможным.

12-го числа прибыли давно ожидаемые из Южного Дагестана три батальона Графского полка с четырьмя орудиями. Мне было поручено встретить эту колонну и провести на предназначенное ей место расположения. Застав полк на высотах близ казачьего лагеря, я был несколько удивлен, увидев, что все, от полкового командира до последнего солдата, заняты чисткою и переодеванием. Командир полка полковник барон Врангель Александр Евстафиевич — высокого роста, статный, с красивым лицом, с длинными белокурыми усами, щеголевато одетый — производил приятное впечатление своею наружностью, так же как и изящными формами в обхождении. Взяв полковых квартирьеров, я повел их на место, назначенное для полка, в ашильтинских садах, позади лагеря Главной квартиры. Около 4 часов генерал Граббе встретил прибывший головной батальон полка с некоторою торжественностью, от которой мы отвыкли в Чеченском отряде. Час спустя вступили в лагерь и остальные батальоны с орудиями.

С прибытием этих подкреплений отряд наш состоял уже из 13 батальонов и 30 орудий; численная сила достигла 8400 человек в строю (а всего до 13 тысяч), со включением милиции. Решено было неотлагательно произвести общий приступ. Неприятель, как бы предвидя атаку, сделал в ночь на 13-е число смелую вылазку из Нового Ахульго и сбил стоявшую на нижнем уступе спуска роту Апшеронского полка. Генерал Граббе послал этой роте строгое приказание немедленно загладить свое позорное поведение и во что бы ни стало снова занять покинутое ею место, угрожая в противном случае расстрелять десятого человека. Приказание было исполнено, и нижний уступ перед главною частью Нового Ахульго снова занят 14-го числа.

15 июля я обошел пешком значительную часть нашей позиции, спускался и поднимался по лестницам на канатах, стараясь приглядеться к причудливой топографии этих трущоб. На другой день, 16-го числа, утром ездил с Вольфом осмотреть дорожные работы; возвратившись в лагерь, мы узнали не без удивления, что в тот же день, в 4 часа, уже назначен штурм. Мы не могли объяснить себе, что побудило наше начальство приступить к такому важному, трудному делу столь внезапно, без предварительных подготовительных мер. Едва успели даже составить диспозицию и разослать ее войскам; на батареях не было запасено достаточно зарядов; не было дано времени на то, чтобы предварительно артиллерийским огнем облегчить путь пехоте.

По диспозиции главная атака на Новое Ахульго возложена была на вновь прибывший Графский полк, под начальством барона Врангеля. Полку этому приказано было сменить апшеронцев на нижнем уступе спуска и запастись лестницами. Другая колонна, из одного батальона Апшеронского (1-го), под начальством полковника Попова, должна была отвлекать внимание неприятеля атакою по гребню, ведущему к головной части Старого Ахульго. Третья же колонна, из шести рот того же Апшеронского полка, под начальством майора Тарасевича, направлена между обоими Ахульго, по руслу речки Ашильтинской, чтобы препятствовать взаимной поддержке той и другой части неприятельских сил, а в случае, если б нашлась какая-нибудь тропинка от русла речки на вершину утесов, то воспользоваться ею и тем облегчить успех главной атаки. Всем офицерам приказано было надеть солдатские мундиры. К каждой из трех штурмовых колонн назначен офицер Генерального штаба: к главной — Шульц, к левой — Эдельгейм, а мне досталось вести среднюю, майора Тарасевича.

После нескольких часов артиллерийской стрельбы со всех батарей по головным частям обоих Ахульго, в 5 часов пополудни дан был сигнал к атаке белым флагом. Все три колонны одновременно бросились вперед. В главной, барона Врангеля, головная рота, смело спустившись с нижнего уступа горы по лестницам, под сильнейшим огнем неприятеля, мгновенно устремилась с криками «ура» в самый ров перед головным укреплением Нового Ахульго и начала взбираться на самое укрепление. Левая, полковника Попова, также бросилась с криком «ура» к головной части Старого Ахульго, а колонна майора Тарасевича, тронувшись прямо с места беглым шагом по руслу реки, быстро проникла в ущелье между обоими Ахульго. Но тут сверху отвесных скал с обеих сторон посыпался на нас буквально град камней, а спереди были мы встречены выстрелами с завалов, оставшихся до того времени нам невидимыми. С первого же раза легло у нас множество убитых и раненых; солдаты инстинктивно замедлили шаг; каждый старался пробираться ближе к бокам ущелья, прикрываясь выдающимися скалами. В то же время и в главной колонне, после первого стремительного порыва, вдруг встретилась непреодолимая преграда. Завязался отчаянный бой во рву, и потом на передней площадке неприятельского укрепления, офицеры и солдаты оказывали чудеса храбрости. По мере того, как гибли передние люди, вводились в дело свежие роты. На узком гребне не было возможности протискаться между множеством раненых и убитых. Многие обрывались и падали стремглав к речке на наших глазах. Также и перед Старым Ахульго встречена остановка. В нашей средней колонне ясно было видно все, что происходило над нашими головами, справа и слева. Солдаты, бросившиеся первоначально вперед с таким увлечением, постепенно останавливались, прижимаясь к скалам, чтобы укрыться по возможности от камней сверху и от выстрелов спереди. Почти каждый, кто высовывался на середину ущелья, подвергался тому или другому. Никакие приказания, ни увещания офицеров не могли побудить солдат двинуться вперед; да и какая могла быть цель дальнейшего нашего движения? Только увеличивалась бы и без того уже большая потеря в людях, без всякой пользы для успеха главной атаки. Начинало уже темнеть. Не получая никаких приказаний, мы оставались неподвижно в ущелье, как вдруг раздался спереди крик: «Берегись, горцы бросаются в шашки!». Кто закричал? Действительно ли горцы появились в ущелье, или только померещилось напуганному воображению солдат, — осталось неизвестным. Но одного этого крика было достаточно, чтобы вдруг вся колонна шарахнулась. Тут уже пропал и самый инстинкт самосохранения: не думая искать прикрытий за скалами, солдаты бросились бежать толпою по самому руслу речки, толкая друг друга, спотыкаясь на камни; и тут-то колонна наша понесла главную потерю. Тщетно офицеры пытались остановить бегство; один из них выхватил у барабанщика барабан и начал сам бить сигнал атаки; и я также, несмотря на свою рану, обнажил шашку и пробовал загородить дорогу беглецам; но если и удавалось остановить одного на мгновение, то другие все-таки продолжали бежать, не заботясь ни об оставшихся позади раненых, ни о телах убитых. Тут высказалось наглядно действие панического страха, возможного даже в лучших войсках. Во всю долгую жизнь не изгладилось у меня то удручающее чувство, которое испытал я в этот день.

С наступлением ночи все штурмовые войска возвратились на первоначальные сборные пункты колонн. Невыразимое уныние наступило во всем отряде. Потеря у нас была громадная: до 156 убитых и 719 раненых, в том числе офицеров 7 убитых и 45 раненых. В Графском полку не осталось ни одного офицера из числа бывших в строю; сам барон Врангель был прострелен в грудь. В средней колонне Тарасевича выбыла из строя целая треть людей. Из штабных в этот день ранен полковник Муравьев Николай Николаевич; из гвардейских офицеров убиты Ридигер (Егерского полка) и Воронов (Уланского Его Величества); ранены Потулов (Преображенского) и Стромберг (Драгунского). Что касается меня, то я отделался одними синяками от попавших мелких камней.

На другой день, 17-го числа, я пошел навестить раненых: барона Врангеля, лежавшего в своей палатке на том же уступе горы, перед Новым Ахульго, откуда накануне начался приступ. Несмотря на простреленную грудь, он смотрел бодро и разговаривал со мной спокойно о вчерашнем дне. Потом зашел я к Муравьеву, раненному в руку, к Потулову и Фитингофу. Графский полк, крайне расстроенный, перемещен на прежнее место в резерв; во всех трех батальонах оставалось в строю едва 800 нижних чинов, и при них только три офицера, занимавших нестроевые должности. Для командования батальонами и ротами прикомандированы были офицеры из других полков и даже несколько артиллеристов, командование полком возложено на подполковника Апшеронского полка Быкова. Барон Врангель и другие раненые были отправлены с первым транспортом в Темир-Хан-Шуру. Место вчерашнего боя было завалено телами убитых. Всего прискорбнее было думать, что в руках неприятеля могли остаться многие из раненых, не имевших возможности уйти назад.