Алексей Ермолов – Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века (страница 62)

Казак Моздокского полка. Рис. Г. Гагарина (из собрания Государственного Русского музея).

Чтобы не оставлять это скопище в таком близком соседстве и вместе с тем обеспечить исполнение предписанного упразднения укрепления Удачного, генерал Граббе задумал произвести движение к стороне Ихали с летучею колонною из 4 батальонов, 4 горных орудий, конных казаков и милиции. В течение двух дней, 20 и 21 июня, в нашем штабе делались секретно распоряжения к этому движению; составлена инструкция генералу Галафееву на случай, если б Шамиль вздумал воспользоваться временным ослаблением блокады и предпринял вылазку. Мне поручено было произвести 21-го числа рекогносцировку к Согритлохскому мосту и выбрать место для возведения укрепления, которое обеспечивало бы блокирующие войска с той стороны. Поручение это было мною исполнено под прикрытием милиции Ахмет-хана. К вечеру я возвратился в лагерь с донесением.

С наступлением ночи войска, назначенные к движению, начали стягиваться на высотах, а с рассветом двинулись к Ихали. В голове колонны ехал сам генерал Граббе со штабом. Милиции Ахмет-хана приказано было следовать впереди, держась ближе к горам, чтобы, в случае встречи с неприятелем, атаковать его с фланга. Около 8 часов утра замечены были толпы горцев в одной из балок, пересекавших наш путь. По уверению лазутчиков, скопище было силою до 8 тысяч человек. Неприятель, увидев сначала одну милицию Ахмет-хана, начал было распространяться вправо, к горам и, по-видимому, намеревался сам атаковать аварцев и мехтулинцев; но появление нашей пехоты так озадачило горцев, что после нескольких выстрелов наших горных орудий, когда кабардинские батальоны с барабанным боем бросились в штыки прямо к балке, неприятельские толпы обратились в бегство, частью к Согритлохскому мосту, частью к Ихали. Столпившиеся на Согритлохской переправе горцы сильно потерпели от выстрелов нашей артиллерии; многие утонули в реке. У нас потеря состояла лишь в нескольких милиционерах.

В осажденном ауле. Рис. Г. Гагарина (из собрания Государственного Русского музея).

После этого короткого дела войска наши расположились биваком несколько впереди места боя и провели тут ночь. Отсюда нам был ясно виден наш вагенбург в укреплении Удачном, и даже можно было в зрительную трубу разглядеть, как тяжести поднимались на Соукбулак. Но под утро следующего дня (23-го числа) получено было от генерала Галафеева известие, что в ту самую ночь, как и можно было ожидать, Шамиль произвел из Ахульго сильную вылазку. Значительная толпа горцев бросилась по руслу речки Ашильтинской на батарею, вновь заложенную против Старого Ахульго, сбила попавшийся передовой пост из 25 человек, успела сбросить в кручу мантелет и несколько туров; но отбитая подоспевшею из резерва ротою отступила, оставив в наших руках три тела.

Известие это побудило генерала Граббе отказаться от дальнейших наступательных предприятий против скопищ Ахверды Магомы и возвратиться под Ахульго. В этот день наступившая вдруг холодная погода сменила прежний нестерпимый зной. К вечеру восстановилось прежнее донесение о благополучном очищении укрепления Удачного. С помощью высланной из крепости Внезапной роты, а также кумыкской милиции, лошадей и быков все тяжести были перевезены в эту крепость; временное укрепление срыто; а батальон Апшеронский с четырьмя легкими орудиями двинулся через Темир-Хан-Шуру на присоединение к действующему отряду. С другой стороны, были сведения, что скопище Ахверды Магомы разошлось, оставив лишь наблюдательные партии на левом берегу Койсу у Ихали и Согриглохского моста.

Блокирующие войска не оставались в бездействии. Передовые посты мало-помалу выдвигались вперед в своих ложементах, все более стесняли круг обложения. По гребню, ведущему к Старому Ахульго, саперы вели подступ двойною тихою сапою. Более всего затрудняла нас Сурхаева башня; передовые посты Куринского полка уже выдвинулись до самой подошвы утеса; с другой же стороны рота Апшеронского полка смело пробралась и на противополжный спуск с башни к Новому Ахульго и утвердилась на одном из крутых уступов, где самый профиль утеса доставлял прикрытие от выстрелов как с башни, так и с Нового Ахульго. Таким образом Сурхаева башня была уже обложена кругом. Однако ж отчаянные мюриды все-таки держались в ней, продолжая каждую ночь спускаться тайком к речке Бетлетской за водой, что каждый раз давало повод к тревоге и перестрелке. Выстрелы наших батарей, по-видимому, причиняли мало повреждений неприятельскому гнезду на вершине утеса; между тем артиллерия израсходовала уже огромное количество снарядов. Транспорты не успевали пополнять их.

Снова поднят был вопрос об открытии кратчайшего сообщения с Темир-Хан-Шурой для облегчения подвоза запасов. Первая моя командировка 18 июня в Унцукуль и Гимры осталась без последствий; на меня же теперь возложены были новые изыскания и поиски. Возникла мысль о разработке прямого спуска с гор к Гимрам, минуя Унцукуль, а также об устройстве переправы через Андийское Койсу близ самого слияния его с Аварским Койсу, где, по показаниям туземцев, скалистые берега реки так сближаются между собою, что можно будто бы перебросить бревно с одного берега на другой. Готовясь к предстоявшей мне новой командировке, я между тем придумывал, как бы облегчить самую постройку моста при тех условиях, какие представляли дагестанские реки, и при имевшихся в отряде скудных материальных средствах. Задача эта уже занимала меня в Чиркате; теперь же, на досуге, я смастерил собственноручно из деревянных брусочков модель такого моста, который, казалось мне, было бы всего легче перебросить через Койсу. Однако ж попытка эта была оставлена мною без практического применения, так как я должен был уже 25-го числа снова отправиться на поиски.

На этот раз проводником мне служил один из почетных туземцев из селения Эрпели — Улу-бей, человек дельный, влиятельный, имевший надежных «кунаков» в Гимрах. Его сопровождали несколько нукеров, кроме данного мне переводчика и еще двух кумыков. Доехав без затруднений до того места, где начинается крутой спуск к Гимрам, мы должны были сойти с лошадей и вести их в поводу. Тропинка извивалась между камнями и кустами и вела прямо к гимринскому мосту на Аварском Койсу. Мост этот был такой же конструкции, как все другие зыбкие мосты горской постройки. От моста дорога поднимается садами до селения Гимры, построенного сходно с другими большими дагестанскими аулами. Встречавшиеся в узких улицах жители смотрели на нас сурово и неприязненно; многие из них имели на голове белые чалмы — отличительный знак мюридов. Остановились мы у старшины, и после непродолжительных объяснений получили проводника для указания нам дороги к тому месту у слияния обоих Койсу, где предполагалось возобновить существовавший некогда мост. Переправившись обратно на левую сторону реки, мы следовали вниз по ее течению. И здесь долина Аварского Койсу составляет тесное ущелье, только при самом слиянии с Андийским Койсу образуется небольшая площадка. Осмотрев внимательно это место, я возвратился в Гимры. Старшина угостил нас полным обедом, начиная с фруктов и кончая бараньим отваром, то есть в обратном порядке против европейской кухни. Поблагодарив хозяина за его гостеприимства, мы отправились в обратный путь. Провожавшие нас косые и злобные взгляды гимринцев не внушали большого доверия к их вынужденной покорности. Нам предстояло возвращаться по тому же пути, по которому прибыли в Гимры; но, разумеется, подниматься в гору было во сто раз тяжелее, чем спускаться. И лошади наши, и мы сами выбились из сил; несколько раз должны были останавливаться, чтобы перевести дух. Подъем продолжался часа два. Когда мы вышли из пропасти на открытую местность, Улу-бей со своими нукерами остался здесь ночевать, а я продолжал путь с бывшими при мне двумя кумыками и доехал до лагеря уже в совершенную темноту. Войдя в свою палатку, я не раздеваясь заснул, как мертвый.

Результатом моей поездки было решение командующего войсками исправить по возможности осмотренный мною крутой спуск к Гимрам, собственно только для проезда курьеров и для вьючного сообщения, но в то же время восстановить и прежний путь между Унцукулем и Гимрами для движения транспортов; вместе с тем положено было разработать подъем от лагеря на Бетлетскую гору, к месту расположения шамхальской милиции. Для приведения в исполнение всех этих предположений назначены были две полные роты: одна — на работы в ущелье между Унцукулем и Гимрами, другая — на Бетлетскую гору. Несколько дней сряду ездил я для указания саперам направления новой дороги. Работы начались с 27 июня и продолжались до самого конца блокады Ахульго.

Между тем 26 и 27 июня прибыли в лагерь два транспорта с большим количеством запасов, продовольственных и боевых, с двумя легкими орудиями и четырьмя мортирками. Орудия эти были немедленно установлены на батареи, обстреливавшие Сурхаеву башню, и вслед за тем положено было предпринять решительный приступ на эту башню. 29 июня, с рассвета, батареи открыли по ней сильнейший огонь с трех сторон, а в 9 часов утра два батальона Куринского полка подошли к самой подошве скалы; вызванные вперед охотники начали смело взбираться вверх к самой башне, несмотря на сбрасываемые с вершины скалы камни и бревна. Некоторые из егерей-охотников, несмотря на явную опасность, успели достигнуть оснований башни и, подсаживая друг друга, пытались в нее проникнуть; но каждый смельчак, которому удавалось это, платил жизнью. Чтобы облегчить егерям доступ к башне, артиллерия по временам возобновляла огонь залпами; каждый выстрел срывал огромные обломки; но камни и бревна катились на штурмующих. Горцы защищались с отчаянною отвагою. Кровопролитный бой длился несколько часов; одна рота сменяла другую. Больно было видеть, как бесплодно гибли люди в безнадежной борьбе, но генерал Граббе упорствовал в своем намерении взять башню приступом. Он во все время ходил перед своей палаткой, показывая вид хладнокровного спокойствия, и по временам давал приказания подкреплять атакующих свежими частями. Мне было поручено сначала находиться на одной из батарей, обстреливавших башню, чтобы ближе наблюдать за ходом дела; позже я был послан на правый фланг блокадной линии. В середине дня страшный бой временно притих, как будто от изнеможения обеих сторон. Егеря наши томились от зноя и жажды на голой скале. В 4 часа генерал Граббе приказал возобновить приступ свежими войсками. Двинуты были батальоны Кабардинского полка, знаменитого своею беззаветною храбростью и воинственным духом, но под впечатлением испытанных в течение целого утра неудач, кабардинские егеря шли неохотно на убой. Новая попытка приступа осталась столь же безуспешною, как и прежние. С наступлением темноты передовые части войск были отведены с облитого кровью утеса.