Алексей Эпистрофэ́ – Зеркало (страница 2)

Врагов у него было много. Он не знал их лично, но ему регулярно докладывали: «Этот — враг. Этот — друг. Этот — пока не определились». И он кивал, потому что не понимал разницы. Враг — это тот, кто хочет тебя убить? Друг — тот, кто хочет, чтобы ты жил? Но в политике все хотели, чтобы ты жил ровно до тех пор, пока ты им нужен. А потом — извините.

Телефон завибрировал. Сообщение от Сары Винтер: «Надеюсь, вы выспались. Сегодня важный день. Увидимся в одиннадцать».

Сара Винтер была председателем Европейской комиссии. Женщина с лицом учительницы, которая никогда не повышает голос, но после разговора с ней хочется стоять в углу и переписывать домашнее задание.

Андрей набрал ответ: «Всегда важен тот день, в который я вас вижу».

Он отправил и поморщился. Это была автоматическая реакция — говорить приятное тем, от кого зависит твое выживание. За три года он научился делать это не задумываясь. Как дышать.

Но иногда он ловил себя на мысли: а где заканчивается автоматизм и начинается он сам?

И не находил ответа.

---

В одиннадцать он сидел в зале для переговоров. Напротив — Сара Винтер. Рядом с ней — Марк Рютте, генеральный секретарь НАТО. Человек-функция, у которого даже морщины на лице располагались симметрично, как на платежной карте.

— Мы должны обсудить поставки, — начала Сара. — Ситуация сложная.

— Ситуация всегда сложная, — ответил Андрей. — Поэтому мы здесь.

— Дело не только в нас, — вставил Рютте. — Марк Стоун настаивает, чтобы Европа брала на себя больше. Он говорит, что Америка не может вечно…

— Я знаю, что говорит Марк Стоун, — перебил Андрей. — Он говорит это каждую неделю. В разных вариациях. Но суть одна: «Платите».

В комнате повисла пауза.

Сара посмотрела на Рютте. Рютте посмотрел на Сару. Андрей смотрел на них обоих и вдруг увидел эту сцену со стороны: три человека в дорогих костюмах решают, кому и сколько оружия отдать, чтобы убивали других людей, которые тоже в кого-то верят, чего-то хотят и тоже просыпаются по утрам под идеальными потолками.

— Вы понимаете, — тихо сказал он, — что мы сейчас обсуждаем не безопасность. Мы обсуждаем бизнес.

Сара чуть заметно дернула щекой.

— Андрей, мы все понимаем. Но иначе нельзя.

— Почему?

— Потому что мир так устроен.

— Кем?

Вопрос повис в воздухе. На него никто не ответил, потому что ответа не существовало. Или существовал, но его нельзя было произносить вслух.

---

Вечером был телемост с Марком Стоуном.

Марк сидел в своем кабинете во Флориде. За его спиной было окно с пальмами и океаном. Он выглядел так, будто только что вышел из душа после игры в гольф — свежий, розовый, довольный жизнью.

— Андрей! — заорал он в монитор. — Как дела, дружище?

— Нормально, Марк. А у тебя?

— У меня? У меня все охуенно, если ты это хочешь услышать. — Марк откинулся в кресле. — Слушай, я тебе прямо скажу: Америка больше не может тащить этот воз. Европа должна платить. Ты должен на них надавить.

— Я на них давлю.

— Дави сильнее. Ты же артист, ты умеешь. Сделай лицо, чтоб они заплакали и достали кошельки.

Андрей молчал.

— Ты чего? — Марк наклонился к камере. — Обиделся? Я ж по-дружески. Мы с тобой одной крови. Нас никто не любит, потому что мы говорим правду.

— Марк, а ты знаешь, что такое правда?

— Что?

— Не знаешь. — Андрей вздохнул. — Ладно, давай по делу. Сколько?

Марк назвал сумму. Андрей кивнул. Разговор был окончен.

После телемоста он сидел в темноте и смотрел на погасший экран. За окном горели огни Брюсселя. Город, который принимает решения за полмира, сам при этом тихий, аккуратный, европейский. Здесь не стреляют. Здесь только считают.

— Я актер, — сказал он вслух. — Я просто актер, который зашел не в ту гримерку.

Никто не ответил.

---

Глава 2. Шея, которая вертит головой

В тот же вечер, в другом часовом поясе, Марк Стоун разговаривал с Дэвидом Грином.

Дэвид звонил из Иерусалима. На его лице была та особая усталость, которая появляется у людей, слишком долго носящих броню.

— Марк, у нас проблема.

— У нас всегда проблемы, Дэвид. Конкретнее.

— Иран. Они близки к финалу. Если мы не ударим сейчас, через полгода будет поздно.

Марк задумался. Он умел думать быстро, но решения принимал медленно. За свою жизнь он понял одну вещь: большинство проблем решаются сами, если дать им время. Но Иран не был большинством проблем. Иран был проблемой, которая могла взорвать всё.

— Что говорит разведка?

— Разведка говорит, что они уже на финишной прямой. Обогащение вышло на военный уровень. Еще немного — и у них будет бомба.

— А что говорит твоя голова?

Дэвид усмехнулся в трубку.

— Моя голова говорит, что если мы не ударим, через два года мы будем разговаривать с Ираном как с ядерной державой. А они не любят разговаривать.

— Никто не любит разговаривать, — сказал Марк. — Все любят стрелять. Просто стрелять дороже.

— Ты за или против?

— Я за то, чтобы Америка была в безопасности. А как мы этого добьемся — мне без разницы. Ты же знаешь, я не люблю войну. Война — это убытки.

Дэвид молчал. Он знал, что Марк говорит правду. Марк действительно не любил войну. Но он любил победу. А иногда победа без войны невозможна.

— Я подумаю, — сказал Марк. — Дай мне неделю.

— У тебя нет недели.

— Тогда три дня.

Они попрощались. Марк положил трубку и посмотрел на океан. Океан был спокоен. Волны лениво накатывали на берег, как будто ничего не происходило.

— Сука, — сказал Марк вслух. — Ну почему именно сейчас?

Никто не ответил. Даже океан.

---

В это же время в Париже Пьер Дюбуа ужинал с советниками.

Пьер был молод, красив и амбициозен. Он хотел стать лидером Европы. Не формальным, как Сара Винтер, а настоящим — тем, кто говорит от имени континента и его слушают.