Алексей Елисеев – Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы (страница 13)

Мы откатили стол к двери. Сервитор держал щуп в гнезде. Линия на пульте выровнялась. Имплант молчал.

— Снова вперёд.

Мы подвели стол к бронзовой полосе.

Имплант щёлкнул второй раз.

Тимон уже не спрашивал. Он смотрел на пульт, на стену и на мёртвое горло связиста. В первый раз за всю смену его лицо было не просто испуганным, а сосредоточенным.

— Это из-за саркофага? — спросил он.

Медикатор отключил щуп и повернулся к нему.

— Это от стены, за которой идёт старая линия к залу саркофага. Разница важная.

— Почему?

— За первое тебя поставят на колени и велят молиться, пока язык не онемеет. За второе я могу записать расстояние, время и показания прибора. Разница, как видишь, большая.

Тимон кивнул, но по лицу было видно, что разница ему пока не по возрасту.

— То есть саркофаг? — упрямо повторил он.

Медикатор посмотрел на меня.

— Какой у вас настойчивый ученик, Кром.

— Молодой, любознательный, — сказал я. — У них это часто вместо мозгов, старший медикатор.

— Тогда объясните ему разницу, Кром, а я послушаю.

Я положил ладонь на край холодного стола.

— Мы знаем, что сигнал повторяется у этой стены. Мы не знаем, кто или что его посылает на обесточенный имплант. Если скажешь «саркофаг», тебе придётся доказывать, что это саркофаг или сама Святая Вероника, но к святости сложно приблизиться, Тимон. Понимаешь? Насколько мне известно, ещё ни у кого не вышло измерить её линейкой или взвесить на весах. Если скажешь «линия за стеной», надо доказать только линию за стеной. Второе попроще. Поэтому начинаем со второго.

Тимон кивнул и помолчал.

— А если потом всё равно окажется первое?

— Тогда мы будем знать это наверняка.

Медикатор коротко рассмеялся.

— Грубовато, Кром. Но для санитара весьма неплохо.

Он сделал запись в журнале, потом вынул из нижнего ящика три старые карточки на металлическом кольце. Карточки были плотные, серые, с красными закладками. На каждой стоял знак Печати Крови и номер тела.

— Вы не удивились, — заметил я.

— Я работаю на пятом посте чуть больше девяноста лет. Здесь удивление быстро проходит. Остаются только карточки.

— Такое что? Уже случалось?

Старший медикатор сосредоточенно перебирал карточки и молчал. Это длилось достаточно долго, но потом всё же он ответил.

— Похожие случаи уже были.

Тимон шагнул ближе, но медикатор поднял палец.

— Смотреть и задавать вопросы можно, а руками трогать ничего нельзя.

Тимон остановился.

Медикатор положил первую карточку на край стола.

— Первый. Пенитентный надзиратель, три года назад. После саркофажного обряда вернулся на кремацию с полностью разряженным шейным узлом.

Он положил вторую.

— Второй. Офицер крепостной стражи, прошлой зимой. Память пластины чистая. Не повреждена, не выжжена, не снята. Просто пустая.

Третья карточка легла рядом.

— Третий. Связист малой башни. До обряда слабая остаточная реакция импланта. После обряда — ноль. В акте церемониймейстера написали: «полное посмертное умиротворение».

— А вы что написали? — спросил я.

— «После обряда активность отсутствует». Я стараюсь писать так, чтобы потом сам себя понял.

Тимон посмотрел на карточки.

— Почему об этом никто не знает?

Медикатор аккуратно сложил карточки в ряд, чтобы края совпадали.

— Почему не знают? Знают. Но наверху больше любят слова «умиротворение», «благодать», «принятие святыней» и «благость».

— Значит, саркофаг...

— Я не произнёс слова «значит», подмастерье, — перебил Тимона медикатор. — Я сказал, что «вижу разницу». Это немного разные понятия.

Он посмотрел на связиста, и улыбка с его лица ушла.

— Я не знаю, что именно делает саркофаг и делает ли это саркофаг, что-то ещё или сама Святая Вероника.

Тимон сглотнул.

— А если это ЕЁ милость?

Вопрос вышел тихий, но не прозвучал глупо или поспешно. После Аврелии, после Артеля Восса, после белой перчатки и спокойной смерти он должен был спросить именно это. Если бы не спросил, значит, он вообще ничего не понял.

— Если саркофаг забирает боль, — продолжил Тимон, уже смелее, — разве это плохо? Мёртвому же уже не больно.

Я хотел осадить Тимона, но медикатор поднял ладонь. Он не дал мне заткнуть его грубостью.

— Очень хороший вопрос, юноша, — похвалил он.

Тимон удивился.

— Правда?

— О, да. Редко, но случается со всеми.

Медикатор взял чистую ткань и протёр край шейной пластины у связиста. Делал он это осторожно, без лишнего нажима.

— Если это милость, она переживёт и стол, и прибор, и протокольную запись. Милость Бога-Императора или нашей Святой не развалится и не прокиснет от того, что один старый медикатор посмотрит на неё через считыватель.

— А если развалится? — спросил Тимон.

— Тогда это точно никакая не милость и не чудо, юноша.

Я посмотрел на тело связиста.

— Когда у тела что-то забирают, я называю это не милостью, а воровством.

Медикатор повернул ко мне голову.

— Вот теперь вы сказали грубо, но очень точно.