Алексей Елисеев – Грош на Олимпе (страница 13)

— Стой! — это короткое слово разорвало тишину тоннеля.

И вот теперь в её срывавшемся голосе действительно проклюнулось нечто живое и неподдельное. Это была даже не профессиональная злость упустившего добычу охотника. Это звенела откровенная тревога. Я почти рассмеялся сквозь боль, подумав, что она испугалась за меня. Какая трогательная и вместе с тем нелепая мысль. Разумеется, она боялась за бесценный корпоративный модуль, который мог повредиться при моём падении.

Глава 6. Погоня

Я пополз вперёд по ледяному крошеву старого бетона, судорожно цепляясь за него пальцами, будто от этого зависело не только моё равновесие, но и весь остаток моей жалкой жизни. Кожа на ладонях и коленях уже была основательно содрана, острые крошки бетона врезались в мясо, холод жёг ничуть не хуже огня, однако мозг, перегретый, наполовину ослепший от красных системных вспышек, всё ещё держался за одну простую команду. Вперёд. Ещё метр. Ещё на ладонь. Ещё попытка не сдохнуть посреди подземной кишки, куда нормальные люди не суются даже за очень приличные деньги.

Потом я всё-таки заставил тело принять вертикальное положение. Просто упёрся правой рукой в стену, сполз плечом по мокрому бетону, поймал равновесие там, где его уже не осталось, и кое-как вытолкнул себя вверх, чувствуя, как внутри что-то противно проваливается от каждого лишнего движения. Левая нога, принявшая основной удар парализатора, держаться отказалась окончательно. Стоило мне попробовать перенести на неё вес, как ступня безвольно подворачивалась, колено уходило в сторону, а бедро отвечало тупым онемением. Пришлось волочить её за собой, опираясь на правую сторону и стараясь не думать о том, что следующая потеря равновесия может стать последней.

Простреленный бок саднило так, будто под рёбра мне не жалея плеснули промышленной кислоты. Боль шла волной, въедалась глубже при каждом вдохе, иногда отпускала на полсекунды, чтобы я успел поверить в чудо, а потом снова вгрызалась в меня с таким старанием, что хотелось заорать в сырой бетон. Повреждённый интерфейсный порт на затылке плавился от вычислительной перегрузки. Жар от него бил в череп пульсирующими толчками, густыми и тяжёлыми, словно кто-то раз за разом вливал мне под кожу раскалённый свинец.

И всё же между мной и Ладой наконец-то оказалась решётка.

Массивная железная решётка намертво заела на половине хода в ржавых направляющих, перекосилась, заскрежетала, застряла и тем самым сделала для меня больше добра, чем все социальные службы Садовой вместе взятые. Сквозь узкие щели она, конечно, видела меня почти прекрасно, однако прицельно стрелять уже не могла без риска попасть мне в голову, а добивать моё тело до состояния обугленной туши в её задачу явно не входило. Если бы вместе с моими мозгами сгорел дорогостоящий корпоративный контур, вся беготня по подземельям мигом потеряла бы коммерческий смысл, а в нашем чудесном мире коммерческий смысл ценился заметно выше человеческой жизни.

Впервые за всю долгую, безумную ночь у моей беспросветной нищеты появились переговорные позиции.

Сильными их назвать язык бы не повернулся даже у очень наглого юриста, однако это были именно позиции, отвоёванные потом, кровью, содранной кожей и остатками нервных клеток, сгоревших где-то в моей башке. Но я ещё дышал и двигался. Самое главное, меня пока нельзя было просто пристрелить, запаковать и сдать на приёмку, как повреждённый, но ценный товар. А для человека моего социального статуса это уже почти победа.

Коридор за решёткой оказался ниже прежних уровней и заметно старше. Потолок давил на плечи, стены выполнены грубыми бетонными плитами, по швам которых ползла чёрная мокрая плесень, а воздух стоял плотной, тяжёлой завесой и, кажется, вообще забыл, что обязан хоть иногда двигаться. Я вдохнул через рот и тут же пожалел, потому что вонь гниющего ила, человеческих испражнений и многолетней влажной ржавчины всё равно пролезла внутрь, осела на языке и вызвала приступ тошноты. Впереди, в густой черноте, тяжело и монотонно шумела падающая вода. Это уже был не технологический коллектор для кабелей, а сливная станция.

На официальных схемах такие места обычно называют «техническим водоотводом», и я даже представлял себе людей, которые это формулировали. Сытые, чистые, с тёплым светом над рабочими местами и с полной уверенностью, что никто из них никогда не окажется внизу, по колено в нечистотах. Обычные люди, вроде меня, называли подобные места проще. Непролазная грязь, в которую можно свалиться, после чего твоё раздувшееся тело найдут не сразу. Если станут искать безымянного бродягу вообще.

Левая нога окончательно вышла из игры, и я потащил её по склизкому бетону, перенося вес на правую сторону и вцепляясь пальцами в толстые связки коммуникационных кабелей, змеившихся вдоль стены. Кабели были мокрыми, шероховатыми, местами липкими от старой изоляционной смолы. Только эта хватка удерживала меня от того, чтобы рухнуть лицом в зловонную жижу под ботинками, а потом уже не подняться.

Лада, как и следовало ожидать от первоклассного корпоративного ликвидатора, не исчезла и не передумала. Она действительно не могла пролезть под застрявшей решёткой, потому что тактическая бронеткань укрупняла формы, да и гордость, наверное, не позволяла ползти за мной по грязи. Зато у неё имелись инструменты, навыки и пугающая методичность, с которой такие как она вскрывают не только аварийные пломбы, но и чужие черепа.

Позади раздались сухие щелчки. Игла щупа специализированного дешифратора мерзко скребла металл, вгрызалось в замок, замирало, потом снова начинало свою аккуратную работу. Ни одного лишнего движения или сорванного усилия. За моей спиной работала машина по возврату активов, идеальная, дорогая, обученная и почти лишённая досадного человеческого мусора, который мешает быстро принимать решения.

В голове вспыхнула информационная строка, ударив по сетчатке кислотно-красным светом.

[АРБИТР / КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ]

Порт носителя: Г-17/МУН.

Текущий перегрев: 67%.

Статус: критический.

Физиологический риск: сбой зрения, потеря координации, внезапная потеря сознания.

Причина: продолжительное движение при активном исполнительном контуре.

Вывод: тело носителя используется как временный кабель с превышением допустимой нагрузки.

Я зажмурился так сильно, что под веками поплыли красные пятна, и попытался прогнать рябь, хотя прекрасно понимал, что спорю сейчас не с прибором, а с собственной разваливающейся нервной системой.

— Да заткнись ты уже, я всё прекрасно понимаю, — процедил я в сырую пустоту тоннеля.

[АРБИТР / РИСК ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ]

Пациент: Егор Рудин.

Риск внезапной потери сознания: весьма высокий.

Основание: перегрев порта, травмы, дефицит стабилизации.

Последствие: потеря сознания сделает носителя удобным объектом возврата.

Вывод: у носителя остаётся возможность двигаться, но система уже считает отказ тела ожидаемым.

— Я же сказал тебе, закрой свой цифровой рот и дай мне выжить.

[АРБИТР / РЕКОМЕНДАЦИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ]

Требуемое действие: немедленная медицинская стабилизация жизненных показателей.

Причина: перегрев порта и прогрессирующая дисфункция носителя.

Ограничение: доступная стабилизация может быть связана с контуром изъятия.

Вывод: рекомендованная помощь и угроза хирургического возврата находятся в одной системе.

Я хрипло усмехнулся, чувствуя привкус крови на разбитых губах.

— Может, ты ещё и адресок надёжной клиники поблизости скинешь, раз такой умный?

Система, не найдя в своих базах подходящего ответа на сарказм, умолкла. Возможно, глубоко оскорбилась. Возможно, просто решила, что с идиотом спорить себе дороже, или потому что идиот вот-вот сам отключится. В любом случае я остался наедине с жаром в затылке, шумом воды и Ладой, которая за моей спиной продолжала вскрывать решётку. Много времени у неё это не займёт.

Я прижался плечом к стене и пошёл дальше, оставляя на бетоне влажный кровавый след. Каждый шаг давался через отдельную маленькую сделку с телом. Я обещал ему, что сейчас остановлюсь, вот только дойду до следующей тёмной отметины на стене. Потом до кабельного узла. Потом до поворота. Тело, судя по ощущениям, мне уже не вполне принадлежало, но продолжало двигаться.

Тяжёлая поворотная дверь выросла из темноты. Я едва не врезался в неё плечом, остановился, собирая зрение в одну точку, и только тогда понял, что проход перекрыт древней переборкой. Металл на ней покоробился от возраста, буро проржавел, местами вздулся хлопьями, а посередине торчало огромное круглое ручное колесо, такое нелепое в этой подземной кишке, будто его сняли с допотопной подводной лодки и вмонтировали сюда.

На двери криво висела полустёртая табличка.

[МАЯК / СЛИВНАЯ ГАЛЕРЕЯ]

Объект: сливная галерея нижнего уровня.

Право доступа: только сотрудники аварийной бригады.

Статус носителя: не сотрудник аварийной бригады.

Фактическая ситуация: носитель использует галерею для ухода от исполнителей возвратного приказа.

Риск: запись о проходе может быть квалифицирована как нарушение зоны.

Вывод: даже путь спасения заранее оформлен как чужое нарушение.

Я посмотрел на эти буквы и почти позавидовал аварийной бригаде. У неё, в отличие от меня, когда-то был доступ, должностная инструкция и, возможно, страховка. У меня же имелась только неработающая нога, дырка в боку и корпоративная железка в голове, которую очень серьёзные люди хотели получить обратно в исправном состоянии.