Алексей Елисеев – Город Гоблинов. Айвенго II (страница 29)

Но я успел. В тот момент, когда левая нога уже не держала, когда сознание начало уплывать, я вспомнил о Ци, которую так старательно гонял утром. Я не думал, просто почувствовал, как плотное, горячее тепло рванулось из живота вниз, в раненую ногу. Там, где только что была острая боль, стало туго и упруго, словно кто-то затянул вокруг раны невидимый жгут. Кровь потекла медленнее, и я, ещё не понимая, что делаю, вскочил на одной ноге, подхватил меч и, прежде чем ближайший кинокефал успел занести копьё для добивающего удара, всадил ему клинок в грудь, под рёбра, и провернул.

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 12 Очков Системы.

Он осел без звука. Опираясь на щит, как на костыль, я попытался развернуться к остальным, но их было слишком много. Я насчитал ещё не меньше десятка, и они больше не лезли в ближний бой, а держали дистанцию, перелаиваясь короткими командами. Сейчас они возьмут меня пращами и дротиками, и мне нечем будет ответить. Я успел сделать ещё один шаг, но сзади, откуда-то сверху, свистнул камень, и я, не успев подставить щит, получил его в висок. Удар пришёл с той стороны, где кость тоньше всего, и боль была такой чистой, что на секунду мир исчез, оставив только колокольный звон в голове.

Очнулся я на снегу, лицом вниз, с вывернутыми за спину руками, которые уже успели стянуть жёстким ремнём так, что пальцы онемели. Голова гудела, и каждый удар пульса отдавался в виске. Я попытался подняться, но ноги не слушались. Перевернувшись на бок, я увидел, что Молдру уносят. Двое кинокефалов, один из них держали её на руках, бережно, как ценную добычу. Она была без сознания. Они несли её вверх по склону, туда, где среди камней виднелась ещё одна фигура в одежде которой я узнал стартовый комплект Игрока.

Меня дёрнули за связанные руки, заставляя подняться. Пошатываясь, я встал на колени, чувствуя, как боль в икре снова разгорается.

— К старшему его, потом решим, — услышал я сзади гортанный говор.

Переставляя ноги, я оглянулся на хижину. Дым из трубы всё ещё тянулся вверх, дверь так и была распахнута. На снегу темнели пятна крови. Ги я не увидел. Либо сбежал, либо его посчитали таким мусором, что не стали тратить время.

Склон пошёл вверх, и я, спотыкаясь, понял одну вещь, которая приходила мне в голову ещё вчера. Мы не отвоевали эту заимку. Мы сами, по своей глупости, сели в ловушку. Впереди, уже скрываясь за камнями, мелькнула тёмная парча трофейной мантии, в которую была завёрнута Молдра.

Глава 17

В себя я не пришёл, а буквально выволок собственное сознание из вязкой тёмной трясины, словно тяжёлый мешок с промокшим речным песком, который сначала долго и обстоятельно пинали подкованными сапогами, а затем просто швырнули в грязный угол дожидаться, пока он сам сообразит снова стать человеком. Голова раскалывалась с такой ослепительной силой, будто пущенный из пращи камень не просто пробил височную кость, а намертво врос в череп и теперь медленно проворачивался своими шершавыми краями при каждом глухом ударе сердца. Во рту стояла густая липкая горечь, щедро разбавленная вкусом запекшейся крови, желудочной желчи и специфическим мерзким осадком, который оставил сонный дурман. Под отбитыми рёбрами кололо, спина ныла одной сплошной тупой полосой от лопаток до крестца, стянутую засохшей коркой кожу на лице жгло, а под щекой вместо привычной земли или холодного горного камня лежала отвратительная смесь прелой соломы. Въевшаяся старая вонь мочи пропитала место настолько глубоко, что воздух казался сгнившим.

Я разлепил тяжёлые веки далеко не сразу. Местный свет сначала ударил по сетчатке мутным раздражающим пятном, затем нехотя пополз в стороны серыми клочьями, и лишь спустя несколько невероятно долгих хриплых вдохов окружающее пространство начало собираться в осмысленную геометрию. Прямо перед моим лицом из пола вырастали толстые вертикальные жерди, грубо обтёсанные, потемневшие от времени, грязных лап и брызг крови. За этой дубовой решёткой угадывался массивный каменный свод, кривой, густо закопчённый дымом от костров и уходящий вверх неровным тёмным брюхом выработки. Чуть дальше на границе света и тени постоянно шевелились чужие горбатые силуэты и слышались глухие гортанные переклички. В этих голосах крылось самое паршивое открытие утра. Я не уловил пьяного торжества или адреналинового возбуждения от удачной охоты на игроков. Отсутствовала даже примитивная злоба. Лагерь жил обычной деловой рутиной существ, для которых содержание рабов являлось таким же естественным бытом, как проверка углей в печи на рассвете.

Именно тогда я окончательно осознал новую реальность. Мы находились не на временном привале и не в ловчей яме. Это была корявая, но добротно сколоченная рабочая рабская клеть, намертво вбитая в чужой социальный порядок так же прочно, как эти деревянные колья уходили в каменный пол. От кристально ясного понимания ситуации мне стало физически хуже не пробитым телом, поскольку там всё и так балансировало на грани, а на гораздо более глубоком уровне. Бой в этом проклятом осколке мира всегда можно проиграть, в плен можно попасть по глупости, и даже получить по черепу камнем так, чтобы сутки блевать желчью при каждой попытке перевернуться на бок, вполне входило в рабочий сценарий выживания обладателя Е-ранга. Рабская клетка переводила меня в совершенно иную систему координат. Это место стало точкой невозврата, где тебя официально и без права апелляции перевели в разряд полезного движимого имущества.

Мысль о собственной незавидной участи я отбросил моментально, поскольку мой воспалённый мозг сорвался в другую сторону ещё до полноценной оценки личных перспектив. Мне требовалось немедленно убедиться в выживании Молдры. Я резко дёрнулся всем корпусом, и избитое тело тут же напомнило о невозможности совершать резкие движения безнаказанно. В виске полыхнуло белым ослепительным огнём боли, в рёбра отдало тупым ржавым ножом, а желудок спазматически сжался. Я стиснул зубы до хруста челюстей, всё равно приподнялся на левом локте и через набегающую волну тошноты завертел головой, лихорадочно шаря взглядом по полутьме, вглядываясь в щели между соседними жердями, изучая соседние углы и сваленные в кучу живые тела. Несколько бесконечно долгих мгновений эльфийка не попадалась на глаза, и этих ударов сердца вполне хватило для ледяного обрыва внутри живота. Затем мой взгляд зацепился за знакомый тонкий силуэт.

Молдра сидела за соседней деревянной перегородкой и плотно привалилась спиной к холодному камню стены. Она выглядела невероятно бледной для представительницы своего народа, слипшиеся от пота волосы тяжёлой прядью спадали на щёку, а линия шеи казалась ещё тоньше обычного. Но она дышала. Этого факта оказалось достаточно для удержания моего рассыпающегося на мелкие куски мира на краю чёрной бездны. Особого облегчения всё равно не случилось, поскольку в местных реалиях быть живой совершенно не означало оставаться целой, а находиться по ту сторону дубовых кольев не означало быть доступной для помощи. Я понятия не имел о происходящем с ней в тот неопределённый промежуток времени, пока валялся в глубокой отключке и добросовестно изображал кусок протухшего мяса. Спросить её о самочувствии я сейчас тоже не мог, да и просто подползти поближе к перегородке сил пока не хватало.

Она будто спиной почувствовала мой пристальный взгляд и медленно подняла тяжёлый взгляд. Мы обошлись без истеричных вопросов шёпотом через жерди и избежали любой дешевой театральной драмы, которой обычно пытаются компенсировать отсутствие реального понимания тяжести положения. Молдра просто посмотрела предельно внимательно, именно так, как смотрят на товарища, которого уже мысленно закопали под ближайшим кустом, а потом вдруг заметили слабое шевеление грудной клетки и решили отложить пока копать могилу. Я едва заметно качнул подбородком, показывая свою готовность цепляться за реальность. Эльфийка так же моргнула в ответ, принимая информацию к сведению. На этом первый содержательный беззвучный диалог в плену закончился, и в текущей обстановке такого уровня коммуникации оказалось более чем достаточно.

Снаружи клетки кто-то зарычал властно и крайне раздражённо. Я повернул гудящую голову как раз вовремя и увидел идущего вразвалочку псоглавца. Тварь подошла непозволительно близко, представляя собой вонючее волосатое создание с мокрым собачьим носом, жёлтыми кривыми клыками и специфической расслабленной уверенностью матёрого хищника, совершенно не ожидающего опасности от валяющегося пленника. От кинокефала несло мокрой псиной, заветренным сырым мясом, едким костровым дымом и немытым звериным телом так осязаемо, что мой скрученный желудок едва не вывернуло наизнанку во второй раз. На широком кожаном поясе небрежно болталась тяжёлая шипованная дубинка, за массивной спиной торчало метательное копьё, а во всех плавных движениях ублюдка не читалось ни малейшей настороженности или уважения к противнику. Он совершал утренний обход и деловито проверял пришедших в себя после ночного улова.

Псоглавец тихо заворчал и просунул мускулистую когтистую лапу прямо между толстыми жердями. Он грубо ухватил меня за волосы и рывком подтянул лицо к своей морде, рассматривая добычу придирчиво, словно тушу на мясном рынке. В эту долгую секунду внутри сработал чистый первобытный животный рефлекс концентрированной ярости человека, чьи личные границы нагло нарушили. Я ударил раньше появления мыслей о последствиях или оценки траектории. Резко и наверняка. Кулак пошел не в челюсть, как следовало бы поступить в честной драке. Я просто наглухо всадил сбитые костяшки туда, куда смог дотянуться из положения лёжа, прямо во влажное сырое мохнатое рыло, вкладывая в короткий выпад абсолютно всё оставшееся в избитом теле напряжение. Удовольствие от процесса длилось ровно одно краткое мгновение. Под кулаком влажно смялось и хрустнуло чужое мясо, у охнувшей твари резко дёрнулась лобастая башка, и я успел испытать короткое сухое удовлетворение взрослого мужика, который всё-таки не позволил безнаказанно вытирать о себя ноги. Туша кинокефала отлетела, он меня отпустил, но потом…