Алексей Елисеев – Голод 3 (страница 11)

— А ты её найдёшь?

— Постараюсь.

Мила села на застеленный диван. Провела ладонью по разглаженному. Потрогала складку. Плечи у неё чуть опустились. Расслабились. Порядок давал ей то, что я не мог дать словами, — ощущение, что рядом кто-то взрослый, и этот взрослый знает, как должны лежать подушки. Я смотрел на неё краем глаза и видел, как из её тела уходит то напряжение, которое стояло там всё время с момента, когда она вышла из двери. Не уходит до конца. Но опускается — с шеи, с плеч, с маленьких сжатых пальцев.

— Расчеши мне волосы, — сказала она.

Расчёска лежала на тумбочке, рядом с маминой фотографией в рамке. Я взял расчёску и не стал смотреть на фотографию, потому что знал, что если посмотрю, то увижу женщину, которая сейчас, скорее всего, мертва, и фотография мне понадобится потом, когда я буду решать, брать её с собой для Милы или нет, и сейчас на это сил не было. Деревянная, с частыми зубцами. Я взял.

— Садись спиной, — сказал я.

Она пересела, свесив ноги с дивана, спиной ко мне. Я сел рядом, на край. Диван прогнулся под нами обоими, скрипнула пружина. Я никогда никого не расчесывал, но принцип понимал. Медленно, прядь за прядью, распутывая узлы. Получалось не очень, но потом стало легче. Четыре дня без расчёски, без рук, которые каждое утро разбирают колтуны. Расчёска застревала, я придерживал волосы у корней, чтобы не тянуть, и аккуратно протягивал зубцы через спутанное.

— Не дёргай, — хмыкнула она.

— Извини. Стараюсь.

— Мама не дёргает.

— Мама опытнее. Я учусь.

Она замолчала. Сидела ровно, спина прямая, руки на коленях. Маленький терпеливый человек, который привык к тому, что кто-то расчёсывает ему волосы, и соглашался потерпеть, даже если этот кто-то дёргает.

Узлы распутывались один за другим. Волосы ложились ровно, гладко. Я работал медленно, и с каждой прядью мне становилось спокойнее. Монотонное движение расчёски, тихое потрескивание волос, тепло маленькой головы перед моими руками. Простое действие, бессмысленное в мире, где за окном стояли мёртвые, и от которого мне хотелось плакать, но я не плакал, потому что двадцатилетние парни не плачут, расчёсывая волосы чужому ребёнку. Они просто расчёсывают и молчат.

— Готово, — кивнул я.

Она потрогала волосы ладонью. Провела от макушки вниз. Гладко.

— Спасибо.

— Не за что.

Она повернулась ко мне. Посмотрела. Серьёзно, внимательно. Потом подвинулась, села рядом, прижалась плечом к моей руке. Маленькое тёплое плечо в костюме.

Я не двинулся.

Я не двинулся, потому что не знал, что нужно сделать. Можно было обнять. Можно было сидеть, как сидел. Я выбрал сидеть. Обнять — не моё движение. Сидеть рядом, чтобы её плечо чувствовало моё, — это я мог. Тепло её плеча проходило через свитер, с тем особенным детским жаром, который сильнее взрослого. У неё была температура чуть выше, чем у меня, как у всех детей. Я не помнил, чтобы кто-то так прижимался ко мне раньше.

Мы сидели так минут пять, может десять. Она смотрела перед собой, на стену, на полку с игрушками, на рисунок на столике. Я смотрел на окно, за которым темнело, и думал.

Я заберу её. Это было решено, как решают вещи, которые не обсуждают. Как дыхание. Она поедет с нами — с Дашей и со мной — в УАЗе, по дороге, подальше от этого города. Пятилетняя девочка в спортивном костюме, с пластиковой лошадкой. Лишний рот, лишний вес, лишний человек, который может закричать, заплакать, замёрзнуть, заболеть. Лишний по арифметике выживания, где каждый рот отнимает дни у остальных.

Но я заберу её, и арифметика подвинется.

Но не сейчас. Сейчас — нельзя. Идти с пятилетним ребёнком через двор, где стоят тридцать жрунов, — это смертный приговор. Она маленькая, медленная. Она может испугаться и закричать, и один крик в тишине стянет их всех. Она не побежит, когда я скажу «бежим». Она застынет, как застывают дети, когда страх перекрывает ноги, и мне придётся нести её на руках, без оружия, без свободных рук, через тридцать метров открытого пространства. Если я возьму ее на руки, я замедлюсь, потеряю углы обзора, буду думать о ней вместо опасности вокруг.

Нет. Нужно по-другому. Нужна машина. Нужен УАЗ, подогнанный к подъезду этого дома, мотор работает, дверь открыта. Десять секунд от квартиры до заднего сиденья. Я возьму её за руку, спущусь по лестнице, выведу из подъезда и посажу в машину. Десять секунд. Она не успеет испугаться. Она не успеет закричать. Она увидит машину, увидит открытую дверь, и я подниму её и поставлю внутрь, закрою дверь, и мы уедем.

Даша будет отвлекать жрунов банками, выкидывая их из машины. К тому времени они должны расползтись по улицам, и двор должен быть обратно пуст.

Для этого мне нужно сначала вернуться к Даше. Забрать её с пятого этажа. Вместе дойти до УАЗа. Завести мотор. Подъехать сюда. Подняться за Милой.

Для этого мне нужно оставить Милу одну. Снова. Ещё раз. Уйти утром, закрыть дверь, она останется в квартире и будет ждать.

Как ждала папу с мамой. Четыре дня.

Как я ждал родителей. Четыре года.

Я знал, какой формы эта пустота. Знал, какой у неё вкус. Знал, как она заполняет квартиру, когда за дверью тихо, и никто не идёт. Знал, как ты садишься у окна и смотришь на улицу, и каждый звук в подъезде принимаешь за шаги, и каждый раз это не те шаги. Знал, как проходит первый час, второй, пятый. Как день переходит в вечер, а вечер в ночь, а ночь обратно в утро, и они всё ещё не пришли.

Мила получит это утром. Проснётся, увидит, что меня нет. Обойдёт квартиру. Заглянет в ванную, на кухню, в прихожую. Посмотрит на дверь. Потрогает ручку. Дверь будет закрыта. Она сядет на застеленный диван, прижмёт лошадку к груди и будет ждать.

Я должен вернуться.

— Мила, — сказал я. — Ложись спать. Завтра будет длинный день.

Она посмотрела на меня. Глаза у неё стали тяжелее за последние полчаса, их тянуло вниз, и она моргала медленнее. Сытость сделала своё. Потом легла. Свернулась калачиком, колени к груди. Лошадка под щекой. Я натянул плед до плеч.

— Ты будешь здесь? — спросила она.

— Буду.

Она закрыла глаза. Дыхание замедлилось. Через несколько минут она спала. Губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают, пальцы сжимают лошадку. Я смотрел на неё несколько секунд. Дети спят так, как взрослые не умеют — отдают себя сну целиком, без остатка. Я не помнил, когда я последний раз так спал.

Я сел на стул у окна. Посмотрел на свой дом.

Окна тёмные. Все. Этаж за этажом. Ни одного огонька, ни одной свечи. Даша сидела в темноте. Правильно. Свет в окне привлечёт мародеров, если они уже есть, ищут живых по свету, по дыму, по любому признаку жизни. Темнота — защита. Даша это понимала без объяснений.

Я нашёл взглядом её окно. Пятый этаж, четвёртое слева, кухня. Сейчас там была пустая чёрная прямоугольная дыра в фасаде, и за этой дырой была она, и я не знал, в какой точке квартиры. Может, у этого окна. Может, в коридоре, на полу, спиной к стене. Может, лежит в комнате на кровати и смотрит в потолок. Может, спит. Я не видел её. Не знал, стоит она у окна или лежит на кровати. Не знал, спит или не спит. Не знал, плачет или думает, что делать. Знал только одно — она жива, надеялся, что она не успела попасть в неприятности.

Завтра я вернусь к ней. Потом к Миле.

Мила спала. Тихо, под пледом с солнцем. Расчёсанные волосы на подушке. Лошадка под щекой.

Я закрыл глаза. Утром я уйду. Через двор, через жрунов. К Даше. К машине. И потом — обратно. За Милой.

Я вернусь.

Потому что знаю, как это — когда не возвращаются.

Я почти не спал.

Лежал на кухонном диванчике, узком, коротком, ноги свисали с края и затекали каждые полчаса. Диванчик был обит коричневым кожзамом, потрескавшимся вдоль швов, и в трещины набилась крошка от какой-то прошлой жизни — печенье, хлеб, что-то сухое и забытое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.