Алексей Елисеев – Голод 2 (страница 9)

И в дальнем углу, за коробкой с удочками, стояли ещё две литровые банки с жёлтыми жестяными крышками, на которых от времени проступили рыжие пятна. Я вытащил их на свет и повертел в руках. «Говядина тушёная», этикетки выцвели так, что буквы читались с трудом, дата — не разобрать, то ли двадцать первый, то ли двадцать второй год. Жир застыл сверху желтоватым слоем, напоминающим старый воск, под ним угадывалось тёмное мясо. Крышки сидели плотно, вздутия не было ни на одной. Мясо в стекле — это всегда лотерея, русская рулетка с ботулизмом. Если крышка хоть раз потеряла герметичность, содержимое превращается в яд, убивающий за двое суток в страшных судорогах. Я покрутил банку ещё раз, посмотрел на просвет сквозь стекло: мутноватое, но пузырей и плесени на внутренней стороне крышки не было. Я решил рискнуть, прокипячу двадцать минут перед тем, как есть, ботулотоксин при ста градусах разрушается, и если повезёт, у меня будет ещё два килограмма настоящего мяса.

Тринадцать штук стекла плюс отцовские вещи, все это тянуло килограммов на пятьдесят, не меньше. За один рейд я это не подниму на второй этаж без последствий для спины. Четыре ходки минимум, а с моими восемью отжиманиями — скорее пять, и каждая будет напоминать мне о том, в какое жалкое состояние я привёл своё тело, которое через три недели должно будет драться за жизнь.

Первую партию я загрузил в отцовскую армейскую сумку с нашивками, которую он брал в горы. Огурцы и помидоры, восемь трёхлитровых банок, двадцать четыре литра стекла и рассола. Лямка врезалась в плечо с такой силой, что я на мгновение испугался, что кость хрустнет. К подъезду я дошёл с перекошенной спиной, стараясь не встречаться взглядом с прохожими, чтобы никто не спросил, зачем я тащу эти банки и не помочь ли. Помощь была последним, что мне требовалось. Поднялся на свой второй этаж, сгрузил всё на кухню рядом с горой из магазина, банки глухо звякнули, соприкоснувшись с жестянками, и пошёл обратно, почти бегом, потому что время утекало сквозь пальцы, как вода.

На втором заходе в квартиру отправились лечо, икра, мясные закрутки в стекле. И ещё столкнулся на лестнице между с тётей Зиной.

Грузная, шумная, в цветастом халате поверх тёплая кофта, в руках неподъёмный пакет и связка ключей в другой.

Сейчас она посмотрела на мои пыльные руки и сумку, из которой торчали трёхлитровые банки с мутным лечо сверху вниз, и подняла бровь с тем выражением, которое у неё означало «ну-ка, рассказывай, что затеял».

— Артём, ты что, закрутки таскаешь? — спросила она тем самым голосом, добродушно-ворчливым, от которого у меня каждый раз сжималось что-то в груди, потому что он напоминал маму.

Мама точно так же прищуривалась, когда я в подростковом возрасте приносил домой подозрительные свёртки или пытался соврать, куда иду.

— Из гаража, что ли? Ох и дурак же ты, Артём, надорвёшься ведь. Вон банки какие тяжёлые, трёхлитровые.

Я остановился, перехватил лямку поудобнее, но безуспешно, она всё равно резала плечо. Стараясь дышать ровно, посмотрел на неё. И перед глазами, секундной, но ослепительно яркой вспышкой, мелькнуло другое. Эта же заколка, но криво, почти горизонтально торчащая из грязного, свалявшегося колтуна и мёртвые, подёрнутые белёсой плёнкой глаза, остановившиеся и ничего не выражающие, кроме последнего, животного голода, который уже не имел отношения к прежнему человеку. Мои собственные руки, с непривычной, омерзительной ловкостью волокущие её тело по шершавому бетону лестничной клетки к чёрной пасти мусоропровода, и стоптанный тапочек с розочкой, такой же, как на заколке, который никак не хотел спадать с холодной, уже начавшей коченеть ноги. Затем глухой, шуршащий, какой-то утробный звук тела, уходящего в чёрную дыру шахты, тяжёлый, окончательный удар где-то глубоко в подвале.

Воспоминание длилось долю секунды, но успело оставить во рту привкус тошноты. Я сглотнул, прогоняя видение, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично:

— Ага, Зинаида Михайловна. На дачу собираюсь, за город. Хочу всё сразу загрузить, на зиму, чтобы два раза не ездить. Там и картошка своя будет...

— А что ж ты их домой-то тащишь, Артём? — она прищурилась, и в глазах её зажглось не просто любопытство, а то особенное, материнское беспокойство, от которого у меня каждый раз сжималось сердце. — Грузил бы сразу в машину. А то натаскаешься туда-сюда, спину сорвёшь. Вон какие банки тяжёлые, трёхлитровые. Я в твои годы такие по две зараз таскала, а сейчас и одну уже… Эх...

— Они пыльные, — ответил я, чувствуя, как ложь вязнет на языке, превращаясь в липкую кашицу. — Стояли два года в гараже, видите серые все, паутиной затянутые. Не хочу в багажник пачкать, там иномарка новая, китайская, муж сестры купил, а он чистоплотный... Сейчас дома протру тряпочкой, подготовлю, когда за мной приедут, загрузим уже чистыми.

Она кивнула, принимая объяснение, и в этом кивке было что-то такое знакомое, родное, что у меня на секунду защипало в носу. Я смотрел на неё и думал, что через две недели, максимум через три, ты умрёшь. Или не просто умрёшь, а превратишься в то, что я буду вынужден убить во второй раз и тащить к мусоропроводу. И никто тебя не будет оплакивать, потому что оплакивать будет некогда и некому. И я, если выживу, буду вспоминать этот разговор на лестнице, вот этот, самый обычный, ничем не примечательный разговор о пыльных банках и выдуманной китайской иномарке. И думать буду, что ведь мог бы её предупредить. Мог бы сказать… А что собственно сказать-то? Тётя Зина, через три недели вы станете одной из них, и мне придётся вас убить. Но я не скажу, потому что она не поверит, потому что это звучит как бред сумасшедшего, и нет доказательств, кроме воспоминаний о жизни, которой ещё не было.

Она кивнула с тем удовлетворённым видом, с которым принимают логичное объяснение, и посторонилась, пропуская меня на лестницу. Связка ключей звякнула у неё в руке, звук, мелодичный, переливчатый, и у меня по спине прошёл холод.

— Маминых-то рук дело? — спросила она мне вслед, кивнув на закрутки.

— Маминых, — ответил я, не оборачиваясь.

— Царствие небесное, — сказала тётя Зина тихо, и я услышал, как она перекрестилась. — Хорошие были люди, Артёмка, хорошие были.

Оставалось только кивнуть.

— Ну смотри, — сказала она, поправляя тяжёлый пакет в руке, из которого торчала бутылка кефира и батон колбасы. — А то помрёшь с такой нагрузкой, кто твои банки есть будет? Я, что ли? Я своё уже отъела, мне теперь на диете сидеть, врачи велели холестерин снижать.

Она добродушно, чуть клокочуще засмеялась, да и пошла вверх по лестнице, громыхая ключами. Я чувствовал, как внутри меня разворачивается тугая, холодная пружина. Звук её шагов затих где-то на четвёртом этаже, хлопнула дверь, и в подъезде снова воцарилась ватная тишина.

Глава 6

Я постоял ещё секунду, прислушиваясь к этой тишине, к собственному дыханию, к стуку сердца, отдающемуся в висках, и понял, что снова «залип» на ровном месте. Это привычка из того мира, который ещё не наступил.

Выгрузил банки и пошёл вниз, к выходу, на третью ходку. Ноги сами несли меня по знакомым ступеням, руки, не думая, перехватывали лямку, глаза автоматически обшаривали углы в поисках опасности, этот рефлекс уже не отключался, даже здесь, в мирном, ещё не тронутом хаосом подъезде. Даже не пытался бороться с этим, потому что знал, что через три недели он станет единственным, что отделяет меня от смерти.

В гараже я загрузил вторую партию — оставшиеся банки с огурцами и помидорами, лечо, икру, те две мясные, которые решил пока не трогать, оставил на потом, потому что они тяжелее и рискованнее. Вместо них я взял отцовское снаряжение: ледоруб в чехле, он весил прилично, килограмма три, но лямка распределяла вес, и я повесил его на плечо отдельно, поверх сумки; моток верёвки — метров двадцать, нейлоновой, толстой, той, которой потом буду связывать узлы на дверях, налобный фонарь и газовую горелку с двумя баллонами поставил в отдельный пакет, чтобы не гремели. Карабины и стропы я решил оставить на потом, они не сгорят, не испортятся, так что подождут.

На третьем заходе, когда я, нагруженный уже под завязку, выходил из калитки гаражного кооператива, я снова увидел Дашу. Она стояла у того же подъезда, только теперь не одна. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы короткой, явно не по погоде куртки, топтался молодой тощий в очках с толстой чёрной оправой, какие сейчас носят все, кому не лень. На вид он был ровесником, может, чуть младше. Студент, подумал я. Сокурсник, приятель, может, бывший, а может, и не бывший, а просто тот, кто надеется стать «масиком», когда надоест предыдущий. Даша что-то говорила ему, жестикулируя свободной рукой, телефон она держала в другой, прижатой к уху, и в её движениях было знакомое нетерпение и раздражение. Она явно от кого-то пряталась, от кого-то, кто звонил ей, и этот парень в очках был просто ширмой, прикрытием, живым доказательством того, что она занята, что ей некогда, что она не одна.

Парень в очках кивал, глядя на неё снизу вверх, она была чуть выше на каблуках, и в его взгляде читалось обожание напополам с неуверенностью, готовность сделать всё, что скажут, лишь бы не прогнали. Жалкий вид... И тут же поправил себя: нет, не жалкий. Нормально это. Очень по-человечески. Но через три недели ты, парень, будешь либо мёртв, либо превратишься в то, что бродит по улицам в поисках живого мяса, и твои очки в чёрной оправе будут валяться где-нибудь в луже крови, растоптанные чьими-то ногами. А она будет сидеть на полу моей кухни и жрать гречку, и, возможно, никогда больше не вспомнит, как ты смотрел на неё сейчас.