Алексей Егоров – Римская история и Плутарх (страница 36)

Важнейшее качество римлян у Ливия — их поразительная жизнестойкость и умение противостоять неудачам — таким было поведение римлян в худшие моменты их истории, после свержения царей и нападения Порсены (507 г.) (ibid., IX, 13, 3–5), галльского разгрома 390 г. (ibid., V, 51–55) поражения в Кавдинском ущелье (ibid., IX, 13, 3–5), сражений у Тразименского озера и Канн. «Можно было, — как бы говорит автор, — уклониться от борьбы, капитулировать, предпочесть тихое, неприметное существование, исполненное предельного напряжения сил и почти невыносимых испытаний, но римляне, верные своему героическому этосу, всегда сплоченные для воины и победы и хранимые богами за их благочестие делали иной выбор — шли на любые тяготы ради чести, победы и мирового главенства вечного мира»[170]. «Впрочем, — как позже отмечает Г. С. Кнабе, — то был не выбор героического пути наибольшего сопротивления, а обреченность единственного пути, который сулил выживание»[171].

В секрете римской победы присутствует еще одна идея, умение заключать мир и жить в мире, некое создание мировой справедливости, начинающееся с предания об основанном Римом убежище (ibid., I, 8, 1) и радости мира и объединения с сабинянами (ibid., 13, 6–8). Римские войны в изображении Ливия — это самозащита и защита союзников, постепенно приобретающая глобальную ориентацию, защиту цивилизованного мира от варварства и защиту мира от всех ферм насилия и несправедливости. В отличие от социальной утопии, Ливий не подчеркивает стремления «осчастливить мир», как и для Вергилия, для него это печальная необходимость и воля богов, заставившие Энея покинуть любимую женщину, а Ромула — начать борьбу за власть в Альба-Лонге, и ни Юлий Цезарь, ни Август не были «людьми войны».

Впрочем, как и Август в политике, Ливий ставил своей задачей подвести черту под гражданскими войнами, которые занимали большую часть его труда (76 книг из 142). К сожалению, кратость эпитом делает все выводы весьма гипотетичными, но то, что гражданские войны занимали большую часть его труда, видно и из трудов Аннея Флора (Flor, III, 12; 15, 6; 16, 7; 17, 2; 17, 9; 18, 1–7; 10–14; 21, 1–5; 18–26; IV, 1–6; 2, 2–7; 2, 64–72; 2, 90; 20, 65–66), и из эпитом (Liv. Epit., 58–59; 60–61; 69; 71; 79–80; 86; 88–89; 117; 120; 128), и из труда Павла Орозия.

Эпитомы Ливия могут дать очень примерное впечатление об этой, возможно, первой и цельной концепции гражданских войн. Ливий начинает с явно негативного отношения к реформаторам, Гракхам (ibid.,77), Сатурнину (ibid., 69), Ливию Друзу (ibid., 71), Сульпицию (ibid., 77), Цинне (ibid., 79) и Клодию (ibid., 104). Он в ужасе от таких событий, как Союзническая война (ibid., 72–76), смута 87–86 гг. (ibid., 77–80), гражданская война 83–82 гг. (ibid., 85–88) и репрессии Суллы, восстания Сертория (ibid., 90–94; 96) и Спартака (ibid., 95–97), заговор Катилины (ibid., 102–103), гражданская война 4945 гг. (ibid., 109–114) и, конечно, войны 43–31 гг. до н. э., изложенные в достаточно сдержанной и объективной форме, естественно, с глубокой симпатией к Октавиану Августу (ibid., 117–133). Отношение к Марию у Ливия очень сложное: он и победитель германцев (ibid., 67–68), и вдохновитель законов Сульпиция (ibid., 77) и инициатор резни 87 г. (ibid., 80). Можно увидеть сочувствие «делу Суллы», однако «прекраснейшая победа» была запятнана неслыханной жестокостью (ibid., 88). С гораздо большей симпатией он пишет о Помпее, Цезаре и Катоне, сожалея об их гибели (ibid., 111; 113; 115). Есть сведения, что Август в шутку назвал Ливия помпеянцем, а Кремуций Корд, ссылаясь на знаменитого историка, оправдывал собственные симпатии к сторонникам республики (Tac. Ann., IV, 34, 3). В эпитомах мы также видим явную симпатию к Цицерону (Liv., Epit., 120), отсутствие явных выпадов против Брута и Кассия (ibid., 115–116; 118–124), негативное отношение к Сексту Помпею, занявшемуся морским разбоем (ibid., 128), и Антонию после 36 г. (ibid., 130–133).

Примерно аналогичную картину мы видим у Флора, описавшего ключевые события этого времени: мятежи (seditiones) Гракхов, Сатурнина и Друза (Flor, III, 13–16), кровопролитнейшую Союзническую войну 91–88 гг. (III, 18) рабские восстания (III, 19–20), гражданскую войну 83–82 гг. (III, 21), Серторианскую войну (III, 22), восстание Лепида (III, 23), заговор Катилины (IV, 1), гражданскую войну Цезаря и Помпея (IV, 2), Мутинскую (IV, 4) и Перузийскую (IV, 5) войны, войны с Брутом и Кассием (IV, 7), репрессии триумвиров (IV, 6), войну с Секстом Помпеем (IV, 8), парфянское поражение Антония (IV, 10), войну с Антонием и Клеопатрой (IV, 11).

Ливий делал то, что делали Август и Вергилий: все они возвеличивали Рим, доказывали справедливость его завоеваний и пытались примирить расколотое войной общество. На Форуме Августа стояли статуи героев республики, «ряд» которых начинался с Энея и Ромула и примерно совпадал с «рядом» Ливия: Сципион и Катон Старший, Марий и Сулла, Цезарь и Помпей теперь стояли рядом друг с другом. Начинается реабилитация Цицерона, Помпея, Катона и даже Брута и Кассия. Проще всего было с Цицероном, считавшимся величайшим оратором Рима и символом его культуры. Подчеркивались и его выступления против Верреса, Катилины, Клодия и Антония. Что касается Помпея, то он оставался величайшим полководцем, уступавшим разве что только Цезарю, на первое место в деятельности которого выходят победы в Галльской войне, политика clementia и назначение своим преемником Августа.

Реабилитацию Катона начал уже Саллюстий (Sall. Cat., 54). Август был более сдержан и, также как и Цезарь, написал «Антикатон» (Suet. Aug., 85). Попытки примирить Цезаря и Катона могли бы сделать уже следующие поколения, которые, однако, наоборот привели к тому, что его образ стал символом борьбы с принципатом. Катон становился неким абстрактным образом несгибаемого республиканца, символом борьбы с коррупцией и другими пороками, причем, идеологи принципата не особенно вдавались в глубокий анализ его конкретной деятельности (Verg. Aen., VIII, 670).

Гораздо сложнее было с Брутом и Кассием: простить им убийство Цезаря было нельзя, однако и Азиний Поллион, и воевавший в их армии Мессала Корвин и, наконец, Кремуций Корд, отзывались о них с крайним уважением.

Август терпел и откровенный республиканизм Азиния Поллиона, и верность своим убеждениям Мессалы Корвина и явную оппозиционность одного из лучших юристов своего времени М. Антистия Лабеона (ок. 54 г. до н. э. — ок. 10/11 гг. н. э.). В конце правления были репрессированы явные оппозиционеры, Тит Лабиен, сын Квинта Лабиена, возглавившего вторжение парфян, и Кассий Север, похоже, придававший своим трудам крайне оскорбительную форму (Suet. Cal., 16). Впрочем, Тацит относит эти сочинения к концу принципата, считая действия против них действиями уже новой власти.

Ливий стал крупнейшим историком эпохи Августа, а его грандиозный труд обобщил достижения традиции римских летописцев и историков, и при всей его критике за неточности и политическую тенденциозность, исходящей уже от последующей историографии, стал основой последующих трудов по истории Рима, также как и эпос Вергилия, и, вероятно, был первой попыткой прекратить гражданскую войну на страницах исторических трудов, что было не легче, чем в реальной жизни. Как оказалось, ни Август, ни Ливий не могли сделать это в полной мере, а шутка Августа об известном «помпеянстве» Ливия имела очень глубокий смысл, однако основа для этого примирения была создана. Описывая борьбу патрициев и плебеев, Ливий, несомненно, сочувствует патрицианским лидерам, однако он способен понять и справедливость многих требований и действий народных трибунов, более всего ценя то время, когда стороны, наконец, договорились, и государство стало единым. Описывая победы Папирия Курсора, Сульпиция Петика и Фабия Руллиана с одной стороны, и Публилия Филона, Деция Муса и Попилия Лената с другой, Ливий перестает подчеркивать то обстоятельство, что одни из них были патрициями, а другие — плебеями, тем более, что со временем это имело все меньшее и меньшее значение. Основа была создана, и эту миссию продолжали уже Плутарх, Плиний и Тацит.

Греческие историки выполняли несколько иную задачу, уже намеченную в трудах Диодора — показать историю Рима в контексте всемирной истории и передать идею близости двух цивилизаций, греческой и римской.

Современник Ливия Дионисий Галикарнасский в 30 г. до н. э. начал писать труд «Римские древности», где постоянно подчеркивал близость греков и римлян и ее исконный характер. Сочинение Дионисия начиналось с Энея и заканчивалось Первой Пунической войной. Труд был завершен в 7 г. до н. э. и состоял из 20 книг, из которых дошли книги 1–9 и частично — книги 10–11, т. е. события до 443 г. Дионисий часто называет свои источники, старших анналистов и особенно Фабия Пиктора и Катона, а также — младших анналистов, Валерия Анциата и Кв. Клавдия Квадригария. Еще в древнейшей истории Рима он находит множество экономических, политических, религиозных и культурных связей Рима и Греции.

Еще одну «Всемирную историю» в 144 книгах написал Николай Дамасский (ок. 64 г. до н. э. — начало I в. н. э.). Получив прекрасное образование и приобретя известность, как писатель и ритор, он стал воспитателем детей Антония и Клеопатры, а после 3130 гг. до н. э. нашел нового покровителя в лице царя Иудеи Ирода и был его секретарем до 4 г. до н. э. После смерти Ирода, он уехал в Рим и жил при дворе Августа, а его «История» представляла собой огромный труд в 144 книгах, представивший единую историю Востока, Греции и Рима, который дошел до нас лишь в небольших фрагментах, Николай Дамасский написал и, возможно, первую дошедшую до нас биографию Августа.