Алексей Дягилев – Юго-западное направление (страница 33)

— Я вообще ничего не понял. Кто обирает? Каких раненых? И причём здесь азартные игры? Вот я лично, из всех настольных игр предпочитаю шашки и домино. А вы, товарищ лейтенант госбезопасности? — сбиваю я опера с боевого настроя.

— Шахматы. — Ведётся он на мой развод.

— В шахматы я тоже умею. Может сыгранём партейку? Я сбегаю. — Продолжаю я валять ваньку.

— Не сейчас. А на что ты в шашки играешь, старший сержант. — Ухватился за меня оперупалнамоченный. Цепкий попался, гад.

— Как на что? Панас, вы когда «козла» забиваете, на что режетесь? — разворачиваюсь я к цирику, озадачив своим вопросом. — Ведь явно не на просто так?

— Известно на что, кто в магазин побежит. — Колется он от неожиданности и двойственности вопроса, так как забивать козла можно разными способами, ну и играть на просто так тоже.

— Ну, так и мы тоже не пацаны, чтобы на щелбаны играть. Магазина у нас здесь нет, вот на папироски и играем. Опять же на общее благо. Кто особо азартный и много курит, проиграв, меньше губит своё здоровье. А кто умный, тот табак на сахар меняет, и от глюкозы ещё умнее становится. Так что какой тут криминал? За это вон и Рыльского привлечь можно.

Расстроенный опер уже откровенно перетряхивает свою папку, пытаясь найти убойный компромат на меня. И аж меняется в лице, уставившись в очередную кляузу «барабана».

— А расскажи-ка мне, старший сержант, о чём ты договаривался с Марией Аблигановой на берегу реки два дня назад.

— А Мария Аблиганова это кто? — искренне удивляюсь я.

— Ну, тебе лучше знать. С кем ты тут шуры-муры разводишь. — Уставился на меня опер.

— Вообще-то я со многими женщинами общаюсь, но никакой Аблигановой хоть убейте, не помню. Вызовите вы в конце концов своего стукача сюда, да расспросите его, на каком основании он меня оговаривает. Да ещё каких-то там Машек приплетает. Что, может и часовню тоже я развалил? — возмущаюсь я.

— Какую часовню? — тут же сделал на меня стойку Следаков.

— На городском кладбище. — Вовремя вспомнил я рассказы Нины из цикла «знай и люби свой город».

— Нет, часовню не ты. — Завис опер, снова перебирая заляпанные чернилами листы, исписанные корявым почерком с французским наклоном.

Неожиданно в кабинет ворвался Пацюк и, отозвав своего начальника к окну, стал что-то ему негромко докладывать, периодически скашивая на меня глаза и тряся опросными листами какого-то бедолаги, которые у него всё-таки забрал старший и начал читать. Закончив чтение, он снова уселся напротив меня и продолжил допрос.

— А в каких отношениях, сержант, ты находишься с гражданкой Варламовой Ниной Андреевной? — Задал мне очень нехороший, хоть и простой вопрос, пучеглазый.

— А можно уточнить, что это за Нина, и из какого отряда? А то я многих Нин знаю, только по имени. Фамилиями вот как-то не интересовался. — Леплю я отмазку, первой пришедшую на ум.

— Хорошо, уточню. Она в этом госпитале операционной медсестрой работает. Перевязки делает. — Уточняет опер, как бы участливо взглянув на меня.

— Так вы про Ниночку говорите, товарищ старший оперуполномоченный! Её я знаю, каждый день на перевязки хожу. — Радостно признаюсь я.

— А в каких отношениях ты с ней находишься? — не отстаёт настырный гэбэшник.

— Как в каких отношениях? Прихожу в перевязочную, Ниночка меня перевязывает, я ухожу. — Говорю я истинную правду.

— На этот счёт у меня есть другие сведения. — Как то торжествующе произносит старший оперуполномоченный. — Вы с данной гражданкой не только сожительствуете, но ещё вместе воруете и продаёте дефицитнейшие лекарства. — Припечатывает он меня убойным аргументом. — Сейчас мы её допросим, проведём обыска, после чего устроим вам очную ставку. Так что колись, пока не поздно, сержант!

А вот тут я поплыл. Да еще богатое воображение услужливо нарисовало картину допроса юной комсомолки в гестапо. Так что будь у меня в кармане настоящий ствол, я бы завалил этих мусоров, сжёг все их бумаги и ушёл в партизаны. И хрен бы меня нашли до конца войны, да и после конца тоже. Рука всё-таки сама полезла в карман, но фиг-вам. В затылок упёрся ствол револьвера, а голос над головой зло прошептал.

— Дай мне повод. Не дёргайся. Руки на стол. Только медленно. — Продолжил командовать Рыльский.

Не дёргаюсь. Аккуратно кладу на стол сперва правую, затем левую руку, ну а Панас синхронно обыскивает мои карманы. Сперва левый, выложив на стол спички и папиросы, апосля правый, достав деревянный пистолет. Пацюк тоже держит меня на мушке, прямо на линии огня. Упади я резко на пол, и Панас бы получил мою пулю, прямо из ТТ своего коллеги. Вот уж воистину, нарожают уродов, потом майся с ними. При виде предмета, похожего на пистолет и лежащего на краю стола, Следаков аж побагровел, а его глаза вылезли из орбит ещё больше. С трудом расстегнув крючок на вороте гимнастёрки, он сглотнул комок в горле и просипел.

— А вы что, дебилы, его даже не обыскали?

— Так це ж не волына, а деревяшка. — Радостно оправдывается сержант Рыльский, убрав дуло нагана от моей головы.

— Идиот! Да будь этот ствол настоящим, он бы нас уже давно порешил и спокойно ушёл. — Обрёл наконец дар речи старший начальник. А Пацюк так и замер с пистолетом в руке.

— Панас, а я ведь тебе жизнь спас. — Решил я подлить масла в огонь.

— Не понял, это ещё почему? — удивляется он.

— А ты на младшего лейтенанта посмотри. Дёрнись я, и первая пуля твоя.

— И правда, лейтенант, ты бы убрал пистолет в кобуру, а то мало ли, отстрелишь себе чего. — На всякий случай принял влево сержант, уйдя в сторону с линии огня, но накаркал.

Бах!!! Раздался громкий выстрел в замкнутом помещении, поэтому больно ударивший по ушам. Все замерли, а младший лейтенант государственной безопасности — Пацюк, сначала побелел, а потом заорал, подвывая на одной ноте.

— А-а-а! — С переливами заверещал он, схватившись за толстую задницу ниже кобуры с пистолетом. Не знаю почему, но я что-то подобное предполагал, увидев ТТ в руках лейтенанта. Потому и опасался больше его, чем револьвера у своего затылка.

— Что случилось, Пацюк? — уставился на подчинённого старший начальник.

— Да он походу задницу себе отстрелил. — Высказал я своё предположение.

— И что делать? — растерянно спрашивает Следаков.

— Что делать? Что делать? Снимать штаны и бегать. Так что вы снимайте с него штаны, а я за медсестрой. Разрешите, товарищ оперуполномоченный? Он сейчас кровью истечёт. Тут каждая секунда на счету. — Не даю я ему времени на раздумье.

— А, чёрт с ним, беги. — Махнул рукой старший опер. — Панас, помоги лейтенанту.

Выскочив из кабинета, бегу в процедурку, и встречаю в дверях напуганную медсестру.

— Нин, ты это, собери всё, что нужно, бинты там, ватку, зелёнку. — Пытаюсь сбивчиво объяснить я.

— А что случилось? — спрашивает она.

— Да один из гэбэшников себе задницу отстрелил.

— Сильно? — уточняет Нина.

— Не знаю. Пулевое ранение сверху вниз. — Показываю я на себе как.

— Поняла. — Быстро собирается Нина, просто взяв с собой санитарную сумку, висящую на гвозде. — А ты беги на пост медсестры, расскажи там в чём дело, нужны санитары с носилками, ну и операционную пусть готовят. — Командует она, запирая двери на ключ…

Когда я в сопровождении двух санитаров с носилками вновь поднялся на второй этаж и вошёл в кабинет, старший опер позвал меня в коридор и, вильнув взглядом, предложил закурить. Прикуриваем от одной спички и молча стоим. Я наслаждаюсь дымом «Казбека», пуская кольца, а лейтенант ГБ напряжённо о чём-то размышляет.

— Ты вот что, товарищ старший сержант, — всё-таки начинает он разговор. — Это дело нужно как-то замять.

— Да, плохо дело, самострел, трибуналом пахнет. Не повезло вашему подчинённому. Вышка ему корячится. — Не стал я сгущать краски.

— Сдурел? Это же был несчастный случай. — Выпучился на меня Следаков.

— А это не я. Это уже трибунал будет решать. Вы же меня под расстрел подвели, хотя и в курсе, что оговор, а дело шито белыми нитками. Так что когда мной займётся военная прокуратура, я тоже молчать не буду. А за самострел подчинённого и вас, товарищ лейтенант государственной безопасности, по голове не погладят. В стрелковых полках и бригадах на передке особистов ох как не хватает. — Открываю я перед ним радужные перспективы карьерного роста.

— Да не будет уже никакого дела. Ежу понятно, что оговор, но «друзей» ты тут себе многих нажил. — Глубоко затянувшись, признался Следаков.

— Вот когда липовых материалов совсем не будет, тогда и разговор будет серьёзным. Мне нет смысла топить вашего оперативника, но если сам буду тонуть, то тут и за соломинку схватишься, а уж за бревно и подавно. — Докурив папироску, выбросил я её в открытое окно, бодаясь взглядом с лейтенантом ГБ.

— Твои условия. — Первым отвёл взгляд опер.

— Есть тут одна железная бочка, где сжигают всякую хрень. Вот и прогуляемся до неё. А когда вся лишняя хрень сгорит, там и пообщаемся без лишних ушей. Меня не интересует, что вы там на остальных накопали, такой ерундой даже участковый заниматься не будет, а если кто по крупному влип или проворовался, это его проблемы, пускай не ворует. Но медсестру Варламову лучше не трогайте, не виновата она ни в чём, ну и от меня тоже отстаньте. — Закончил я свой монолог.

— Ладно, пошли.

Зайдя в кабинет, Следаков забрал со стола картонную папку, а я свои папиросы и спички. Деревянный пистолет трогать не стал, чтобы больше не напугать окружающих. Рыльский по приказу начальника остался охранять кабинет и другие папки с опросными листами, а мы спустились вниз и вышли из здания мимо двух цириков, охраняющих вход.