Алексей Дягилев – В дивизионе (страница 29)

Когда мы вернулись в расположение, меня ждал сюрпрайз. Оказалось не зря мы по передку ползали и дразнили немцев, играя со смертью в орлянку. Я прям как одним местом чувствовал, что надо подальше съе… Военная прокуратура долго чухалась, видать следачка там была не такая резвая как Катюха Климова, а может машина забуксовала. Зато особый отдел подсуетился и прислал своего опера верхом на кобыле. Он сначала опросил свидетелей, после послал за главным фигурантом, то есть за мной. На старом НП меня естественно не нашли, поэтому оперок, учуяв неладное, взял след, и как молодой бультерьер рванул по нему. След его привёл на высоту 169,3, но немцы как раз устроили свой концерт по моей заявке, и ему не повезло. Одна из выпущенных противником мин рванула неподалёку. Кобыла испугалась, а опер упал намоченный, укрываясь от осколков. Пока ловили и искали кобылу, сушили опера, приехал следак из военной прокуратуры и завёл дело. Опросил свидетелей, собрал характеристики и, забрав Гургена, увёз его в военный трибунал. Время военное, дел много, свидетели есть, так что всё ясно. Почти сухой опер по фамилии Гургенидзе, ещё покрутил жалом вокруг, хотел всех арестовать, но так как прискакал он один, без сопровождающих и конвоя, то убрался несолоно похлебавши. Видимо жрать захотел. Кто же его просто так-то накормит, он на довольствии при другой кухне.

Рассказывал нам всё это красноармеец Ростов, изображая в лицах события минувшего дня, пока мы неторопясь ужинали. Хоть мне и велено было явиться в штаб сразу же после прибытия, но ну их в баню, пускай поработают, а я жрать хочу. Непонятно, сколько меня в штабе продержат, и выпустят ли вообще, но заботиться обо мне явно никто не будет, если я сам о себе не позабочусь. Покурив после еды, забираю всё, что мы за день разведали, и иду в штаб.

Поздоровавшись со всеми присутствующими, заваливаю начальника штаба работой, и немного заторможенный Иван Капитонович не успевает даже рта раскрыть, так я его гружу своими вопросами и разведсведениями. Зато молодому замполиту грузиться нечем, поэтому он приглашает меня для приватного разговора.

— Товарищ старший сержант, мне нужно с вами срочно поговорить. Дело не терпит отлагательств. — Отрывает он меня от загрузки начштаба.

— Раз не терпит, давайте поговорим, товарищ политрук. Только где? — интересуюсь я.

— Пройдёмте на кухню. — Указывает он рукой на смежное помещение.

— Товарищ Доможиров. Меня в первую очередь интересуют случаи рукоприкладства, которые вы допустили в своём подразделении, едва заняв должность командира. Как вы это объясните? — сразу зашёл с козырей замполит.

— Разве защита своей жизни и здоровья от посягательств враждебных элементов — это рукоприкладство? — уточняю я степень информированности двадцатилетнего комиссара.

— Но позвольте. Ведь вы же первым оскорбили товарища Гургенидзе, а потом ещё и ударили. — Продолжает гнуть свою линию он.

— Во-первых, враг народа и партии — ефрейтор Гургенидзе мне не товарищ. А во-вторых, я его не оскорблял. — Леплю я отмазку влёт, ожидая продолжения.

— Но позвольте, разве не вы назвали его обезьяной и сыном осла?

— Ни обезьяной, ни сыном осла я его не называл. Ваши источники что-то путают, товарищ комиссар. — Закидываю я пробный камень.

— Но вот же у меня тут написано, — достаёт он листок из кармана и при свете коптилки читает чьи-то каракули. — … назвал ефрейтора Гургенидзе маймуло веришвило, а потом ударил его… — Вопросительно уставился он на меня после прочтения.

— Маймуло веришвило назвал, не отрицаю. Но я не владею грузинским языком. Просто моего приятеля в детстве так мама называла. Гладила по головке и приговаривала — «Маймуло веришвило ты мой, ненаглядный.» Вот я и запомнил. А что это означает, я не знаю. — Выпучился я абсолютно честными глазами на замполита.

— Хорошо. А ударил тогда за что? — не сдаётся комиссар.

— А как бы вы на моём месте поступили, товарищ политрук, если бы в вашем присутствии какой-то подонок начал оскорблять нашу Коммунистическую партию? — подкидываю я козырного короля в нашей игре.

— Убил бы мерзавца! — эмоционально отвечает он.

— Вот. А я только заткнул этот поганый рот кулаком.

— Ну а причём тут вообще наша Коммунистическая партия?

— А потому, что Партия для меня, как мать родная, а Гургенидзе стал её оскорблять, да ещё на своём языке. Вот я и не сдержался. Вы уж передайте своим источникам, чтобы внимательно запоминали случившееся.

— Передам. Но как вы догадались, товарищ Доможиров, вы же не знаете грузинский язык? — Ловит он меня на нестыковках.

— Грузинский язык не знаю. Но материться на грузинском, меня мой приятель научил, я его тоже. Ну, вы же знаете, как это всё в детстве легко запоминается.

— Знаю. Но почему вы тогда не остановили избиение ефрейтора? — всё ещё не сдаётся комиссар.

— Не избиение. А задержание особо опасного вооружённого преступника, который чуть не убил командира Красной Армии. Попрошу не путать формулировки, товарищ политрук.

— Да. Но товарищ Гургенидзе всё-таки коммунист. Как он мог так поступить?

— Я бы не стал называть этого врага народа товарищем, ведь не исключено, что он тайно посещал синагогу. — Заговорщеским тоном предупреждаю я замполита.

— Наши следственные органы во всём разберутся. — Слазит с темы чернявый комиссар.

— Органы разберутся. Но кто предупреждён, тот вооружён. — Намекаю я замполиту на толстые обстоятельства. Компромата на Гургена у него наверняка хватает, при такой информированности. И чем быстрее он его пустит в ход. Тем у него будет меньше проблем. Да и у меня тоже.

В общем, от комиссара я отвязался, зато привязался к начальнику штаба и мы до полуночи занимались оформлением документов, попутно наезжая на командира дивизиона насчёт подавления разведанных целей. Иван Капитонович наезжал, а я подливал масла в огонь, рассказывая, как немцы себя вольготно чувствуют на переднем крае. Слушают музыку, пьют пиво сраками, а также занимаются всяким развратом, развротом и развзадом. И плевать хотели на доблестных артиллеристов из второго дивизиона 901-го артполка со всеми их пушками и гаубицами. В конце концов даже замполит не выдержал и наехал на молодого комдива, когда я рассказал очередную байку с переднего края.

— Снарядов мало. — Начал отмазываться старлей.

— Снаряды мы вчера прямо на ДОП на своём горбу принесли. И во взводе боепитания запас есть. — Дую я в уши начштаба.

— Немцы засекут батареи. — Продолжает упорствовать командир дивизиона.

— Стрелять можно и с запасных огневых позиций. А батареи немцы давно уже засекли, не просто так же они их обстреливают. — Приводит свои доводы начальник штаба.

— Привязку надо по новой делать. Огневые копать. — Никак не сдаётся комдив.

— У нас целый топо-вычислительный взвод есть. Пускай привязывают. Огневые позиции батареям всё равно придётся сменить. Снарядов хватает, новые только потому не подвозят, что гильз пустых нет, менять не на что. — Разошёлся наш пожилой «бухгалтер».

— Вот вернётся из медсанбата наш комдив, пускай он и решает. — Приводит свой главный аргумент старлей.

— А немцы за это время полбатальона укокошат, а вторую половину в госпиталь отправят. — Вслух размышляю я. Конкретно ни к кому не обращаясь.

Доразмышлялся. Меня послали в… расположение, чтобы я не мешал командирам ругаться. Поэтому мысленно посылаю их всех в дупу и иду отдыхать. Денёк завтра предстоит тяжёлый. С утра в штаб дивизии топать, объясняться с военной прокуратурой.

Глава 5

У входа меня встретил, стоящий на посту Удальцов, поэтому пока не забыл, уточняю у него кое-какую инфу.

— Гургена одного забрали или вместе с вещами?

— Одного. Хотя нет. Прихватили его вещмешок с барахлом. — Вспоминает боец.

— Ясно. Значит совсем всё забрали.

— Не всё. Второй мешок, ну тот, который с хлебом, остался. — Уточняет он.

— Как так получилось? — не веря в свою удачу, спрашиваю я.

— Так следователь спросил, — где личные вещи подозреваемого? Вот я и отдал сидор с личными вещами Гургенидзе. А когда вернулся оперуполномоченный, сказал, что забрали всё. Он и ускакал, догонять машину с прокурорскими.

— Ну-ка, неси сюда этот мешок. — Боюсь я спугнуть госпожу удачу.

Хорошенько ощупав и помяв принесённый рюкзак снаружи, решаюсь заглянуть внутрь, но желательно без посторонних.

— Бди тут. — Предупреждаю я часового. — Если пойдёт кто, окликнешь его.

— Понял. — Заговорщеским шёпотом сообщает он.

Я же захожу за угол и иду к полуразрушенной русской печке. Это все, что осталось от сгоревшего дома. Укрывшись за печкой от любопытных глаз неспящих лунатиков, присаживаюсь на корточки и аккуратно развязываю рюкзак. Вроде никаких сюрпризов, типа взрывного устройства и капкана на волка не обнаружил, поэтому не торопясь, достаю содержимое. Первым мне попался кусок хозяйственного мыла. Я его понюхал, ковырнул ногтем и даже лизнул, сплюнув горечь. Вторым тоже. Но не из-за мыла же Гурген себе смертный приговор подписал? Так что достаю, теперь уже из своего вещмешка плащ-палатку, и перекладываю на неё всё содержимое гургеновского рюкзака.

А вот это уже не мыло и не тол. На мину с часовым механизмом тоже не похоже, а вот на анодную батарею к радиостанции вполне потянет. И зачем эти батареи Гургенидзе? А главное, где он их взял? В дивизионе только одна радиостанция, и та для связи с артполком. Проносятся в моей голове мысли. Но поразмыслю про это позже, а пока все улики необходимо спрятать. Так что достаю из своего вещмешка запасной, укладываю в него батареи, записную книжку, мыло, сколько вошло, чтобы замаскировать это всё сверху, и прячу в укромном месте. Всё, что осталось, прибираю обратно в свой сидор. А в туристский рюкзак Гургена накладываю обломков кирпичей, положив сверху гургеновскую же трофейную гранату, привязав за её кольцо верёвочку, которой затягивают горловину мешка. Заминировав таким хитроумным способом кучу стратегического сырья, возвращаюсь обратно.