Алексей Дягилев – В дивизионе (страница 26)

— Ну да, длинноват. Тогда просто — маймул.

— Тоже нехорошо, шени деда мутени…

Договорить я ему не даю, а со всей силы бью апперкотом в челюсть с подшагом правой ногой вперёд.

Не ожидавший такого подвоха с моей стороны амбал, подтверждает народную мудрость про большой шкаф и громко падает на пятую точку. Немного посидев на земле и помотав башкой, он выкатывает на меня зверские глаза и начинает мацать кобуру маузера.

— Не надо. — Сунув правую руку в карман. Грожу я ему пальцем левой. — Всё равно не успеешь.

Пободавшись со мной взглядом, виришвило первым отводит глаза и успокаивается, делая попытку подняться. Я, как ни странно, абсолютно спокоен, поэтому поворачиваюсь к нему спиной и отхожу на несколько шагов, а когда слышу звук вытягиваемого из ножен кинжала, то понимаю, что выстрелить уже не успею, а только развернуться лицом к опасности. А вот этого я не ожидал, хотя и подспудно надеялся. Строй отделения без команды рассыпался и снова сбив с ног отважного грузина, мужики начали мутузить его ногами как последнего гада, вымещая на нём все свои застарелые обиды. Причём не было ни одного человека, который не пнул бы этого виришвило. Вот что значит интернациональная дружба.

Подождав, когда страсти улягутся, хлопаю в ладоши и кричу.

— Брек! Отставить!

Бойцы вроде угомонились, поэтому спрашиваю у Джафарова.

— Что случилось?

— Когда товарищ командир отвернулся, этот чалям баш выхватил из ножен кинжал и хотел тебя как баран зарезать. Я успел кинжал выбить, потом и остальные подключились.

— Понятно. А может он с лошади так неудачно упал? — подбираю с земли и рассматриваю я ковырялку.

— Так нет же лошади? — удивлённо смотрит на меня Джафаров.

— А это не важно. Все видели, как наш джигит с коня упал? — обвожу я взглядом, столпившихся полукругом бойцов.

— Да. Видели. — В подтверждение закивали они головами.

— Вот так всем и говорите, если спрашивать будут. Ты тоже видел, маймуло? — пинаю я по сапогу потерпевшего. — Как ты с лошади упал? Да не притворяйся, ты тварь. Тебя даже не покалечили. Так, лёгкий массаж сделали. А побежишь кому жаловаться, в особом отделе узнают про твою попытку убийства командира. И тогда ты штрафной ротой уже не отделаешься, вышку схлопочешь. Ты меня хорошо понял, Гурген?

— Так точно, понял. — Бурчит он, скрючившись в позе эмбриона.

— Что стоим? Кого ждём? Помогите товарищу ефрейтору. Избавьте его от всего оружия, чтобы не поранился, да и приглядите за ним, вдруг он снова под лошадь попадёт. — Отдаю я распоряжения.

— Пойдём-ка, товарищ Чеботарь, потолкуем с глазу на глаз. — Зову я с собой самого старшего бойца в отделении и первым захожу в амбар.

— Рассказывай, что у вас тут за интернациональная дружба в подразделении. — Присаживаюсь я за длинный дощатый стол возле дальней стены, вертя в руках ухватистый трофей.

— Да какая дружба? Одна сплошная вражда. — Угрюмо начинает свой рассказ Чеботарь, а потом его прорывает.

К концу разговора я знал все расклады и про все подводные камни, которые могут встретиться на моём тернистом пути по приведению подразделения в порядок.

— А чего вы тогда по команде не докладывали? Это же не просто неуставняк, тут дело трибуналом пахнет. — Пытаюсь узнать в чём здесь подвох я.

— А кому докладывать? У Гургена родственник в особом отделе, и у начальства он на хорошем счету. Со старшиной подвязки. Предпоследний командир отделения попытался что-то менять, так убило его. Шальная пуля попала в коня, тот спотыкнулся, а сержант наш неудачно упал и сломал шею.

— Вскрытие я так понимаю, никто не проводил?

— Да какое вскрытие. Особист осмотрел тело и велел закопать. Списали на боевые потери. — Закончил свою исповедь Чеботарь.

Да уж. Чудны дела твои… Подумал я про себя. Так вот значит почему меня так уговаривали занять это место. Оказывается, не всё так просто. Да и Гурген этот не обычный отморозок с пудовыми кулаками, а тот ещё фрукт. И перевоспитать его не получится, вопрос придётся кардинально решать, и чем скорее, тем лучше…

Глава 3

Я уже думал было, что ничему в этой жизни не удивлюсь, но меня удивили уже на завтраке. Когда ходившие за едой бойцы, водрузили принесённое на центр стола, все расселись вокруг с ложками «наперевес» и с вожделением уставились на меня.

— Что сидим? Приступить к приёму пищи. Баранов, ты сегодня дежурный? Так что начинай раздачу. — Достаю я свой котелок из вещмешка.

— А как раздавать? — Удивлённо уставился он на меня.

— Как обычно, всем поровну. Ты что, в первый раз что ли? Вон же черпак висит. — Показываю я на стену.

— Это не черпак.

— А что?

— Ложка ефрейтора Гургенидзе. — Докладывает Баранов.

— Чего? А вон тот тазик его тарелка? — указываю я на медный таз в углу сарая.

— Нет. Он прямо из бачка ел. Сначала сам, а после все остальные. — Продолжает парнишка.

— Вот сука! — не сдерживаю я порывов. — А где все? Что-то я Удальцова не вижу.

— Так он эта, Гургенидзе на улица охраняет. — Отвечает Джафаров.

— Кто приказал?

— Я.

— Головка от патефона. Обоих сюда. Быстро! — Смотрю я на чем-то довольного азера. Тот пулей срывается, а я продолжаю воспитательные мероприятия.

— Посуда ваша где? Или вы как свиньи, привыкли из одной колоды хлебать?

Народ полез за котелками, а я продолжил.

— Хлеб, сахар, чай где всё это?

— Чай принесли. А насчёт хлеба и сахара старшина сказал, что ещё вчера всё получили. — Продолжил отсчитываться Баранов.

— Кто получил?

— Гургенидзе. За продуктами он обычно сам ходит. Ходил. — Поправился парень.

— Где он это всё спрятал? Несите сюда.

— Не знаю. — Разводит руками Баранов.

— Да вон его сидор. — Указывает на здоровенный туристский рюкзак Чеботарь. Причём именно рюкзак, а не вещмешок как у всех. Вот только почему-то никто не двинулся с места, чтобы его принести.

Ладно, я не гордый, могу и сам сходить. Рюкзак оказался тяжёлым, и наполнен явно не хлебом. Ставлю его на стол, а вот развязать не успеваю.

— Э, нэ лапай, нэ твой вэщ! — слышу я голос Гургена, раздавшийся от входа в амбар.

— А то что? — разворачиваюсь я лицом к нему.

— Я дядя скажу и он твой жёпа на британский флаг разорвёт. — Произносит он свою основную угрозу.

— Да что же вы за пидары то такие, ты и твой дядя. Каргис траки моутхан. — Добавляю я для полного понимания и вразумления оппонента и начинаю разбег.

В результате ранимая детская душа говнистого представителя гордого народа не выдерживает, и как разъярённый бык он несётся в мою сторону. Я уже закончил разбег, поэтому лечу ногами вперёд. В результате скорость сближения возрастает вдвое, и моя правая, обутая в тяжёлый сапог, нога сталкивается с челюстью оппонента. Естественно падаем оба, но я приземляюсь на этот шкаф сверху. Зато дальше меня помотало. Несмотря на сломанную челюсть, Гурген бился как лев или как медведь, и я едва успевал уворачиваться от его колотушек. В результате он меня чуть не сломал, обхватив за спину и приподняв над землёй, так что пришлось включить голову. Мой удар лбом ему в переносицу был страшен, так как у меня даже искры из глаз посыпались, зато руки из этого смертельного объятия мне удалось высвободить, и пошла классика. Оглушающий удар с двух сторон по ушам, ещё один и прямой удар кулаком в уже сломанный нос. А кто сказал, что я должен драться по каким-то там правилам? Я не боксёр, и у нас не спортивный поединок, а смертельный. Да и тушка Гургена весит килограмм на тридцать больше моей. Причём за счёт роста, а не толстого брюха.

А вот это уже было явное нападение на командира, причём совершённое при свидетелях, так что ну их в дупу эти понятия и сор из избы, пускай с ним военная прокуратура разбирается, и плевать мне, чей он стукач и какой опер из особого отдела его крышует. Тут уже не мелкие пакости, а крупные неприятности. Поэтому заканчиваю поединок без всяких эффектных понтов, уронив туловище простой подсечкой по ногам. Соперник падает на пол, я переворачиваю его на живот, стягиваю его же брючным ремнём руки за спиной и обыскиваю, ворочая бесчувственное тело с помощью Джафарова. Он ворочает, а я досматриваю.

В результате проведённого обыска я нашёл гранату, какую-то тубу из-под таблеток, блокнот и стилет. Ни засапожник, ни финку, а именно стилет. Для чего пришлось снять с тушки клиента сапоги, ватник и сделать вентиляцию его же пикой, разрезав сзади штаны. Вот теперь этот гребень точно не убежит. Но на всякий случай пришлось ещё и ноги ему связать.

После такой кровавой разборки иду умываться, и только возле бочки с водой чувствую, как я устал. Адреналин схлынул, и кожу на сбитых костяшках засаднило. Казанки-то хрен с ними, заживут, но когда я, скинув бушлат, стал умывать лицо, из рассечённой брови закапала кровь. Всё-таки этот Кинг-Конг меня зацепил, хоть и вскользь. Отбитые предплечья и рёбра также побаливали, и это при том, что удары наносились через слой ваты. Резкий маймул, да и боли почти не чувствовал, пока я ему окончательно кукушку не стряс. Всё-таки голова у него слабым местом оказалась, да и удар он держать не умеет. Попадись ему такой же тяж или полутяж на ринге, уделал бы за милую душу. Это я спортсмен-любитель и убийца поневоле, а настоящий профи с ним бы легко справился. Стоп! А чего это он такой нечувствительный к боли сделался? Ведь когда его мужики сапогами мутузили он сначала ругался, а потом начал верещать и скулить. Да и пинали его в основном под жопу и по ногам, спину прикрывал ватник, а голову он руками закрыл, как только упал, так что по морде лица ему не сильно и досталось. Под наркотой что ли? А где взял? Не морфием же он укололся. Герыч и кокс тут тоже не в ходу, да и где его взять на фронте. Колёса? Экстази? Рановато для них. Но какие-то таблетки с наркотой тут выпускают. Не свечку же от геморроя он заглотил? Продолжаю я размышлять, промокая рассечённую бровь носовым платком. Хотя немцы да, они те ещё химики, первитин, танковый шоколад, ещё что-то… Точно. Первитин. А вот это надо проверить.