Алексей Довгун – Тёмные истории "Архив номер 1" (страница 2)
— Не надо. Просто скажи — ты не знаешь, кто это?
— Нет, не знаю. И втягиваться не хочу.
Повесила трубку. Сидел на кухне, смотрел в стену. Решил не ходить на склад неделю. Посмотреть, что будет.
Но не мог перестать думать. Смотрел на ноутбук, на фотографию, на куртку в шкафу. Это не розыгрыш. Розыгрыш не бывает таким точным. Что-то другое.
Через неделю не выдержал. Пришёл, открыл ячейку. Внутри — медицинская карта. На его имя.
Открыл. Диагноз: тяжёлое заболевание, прогноз — несколько месяцев. Дата карты — месяц назад. Имя — его. Дата рождения — его. Фотография — его лицо, только чуть бледнее.
Закрыл карту, спустился, сел в машину. Поехал в больницу, записался к врачу. Через два дня сдал анализы. Ещё через три — получил результаты. Всё чисто. Показал врачу.
— У вас всё хорошо, — сказал тот. — Что беспокоит?
— Ничего. Просто проверка.
Вышел из больницы, сел в машину. Вещи приходят не из будущего. Они приходят из другой реальности. Из той, где заболел. Из той, где умер.
Приехал на склад, открыл ячейку. Карта на месте. Взял, вышел, бросил в мусорный бак у входа. Вернулся домой, сел на диван. Контролировать не может. Остановить не может.
Утром во вторник пришёл снова. Открыл ячейку — внутри записка. Написана его почерком. Свои буквы узнал сразу: наклон, росчерк, манера ставить точки.
«Не открывай ячейку в четверг. Если ты это читаешь — уже поздно».
Посмотрел на записку, потом на календарь в телефоне. Сегодня вторник. Два дня. Прочитал ещё раз. «Если ты это читаешь — уже поздно». Что значит — поздно? Что уже открыл ячейку в четверг? Но не открывал. Или открывал — в другой версии?
Вышел со склада, сел в машину. Петля. Сам пишет себе записки, чтобы предупредить. Но предупреждение не работает. Потому что всё равно открывает. Потому что не может не открыть.
Решил уехать. Собрал вещи, забрал паспорт, деньги. Поехал в аэропорт, купил билет на ближайший рейс. Сел в зале ожидания, смотрел на табло. Рейс — через три часа. Можно уехать. Можно не прийти в четверг.
Но понимал: не поможет. Потому что уже знает, что будет. Потому что уже видел себя — в зеркале, в отражении, в чужих глазах. От себя не сбежать.
Встал, вышел из аэропорта, сел в такси. Поехал домой. Сидел, пил. Не знал, что делать. Смотрел на стену, на часы. Время тянулось. Вечером решил: пойдёт. Но ячейку открывать не будет. Просто посмотрит.
В четверг вечером пришёл на склад. Девять. Коридор пустой, свет мигает. Поднялся на третий этаж, шёл медленно. Ячейка 47 — в конце. Остановился перед ней, смотрел на номер. 47.
Вставил ключ, повернул. Дверца открылась. Внутри — пусто. Только документы и свидетельство о смерти. Взял, посмотрел на дату. Завтра. На имя. Его имя.
Шаги раздались за спиной. Обернулся. В конце коридора стоял другой Андрей. Тот же костюм, то же лицо, те же глаза. Тот смотрел с тем же выражением ужаса.
Смотрели друг на друга. Тот сделал шаг вперёд. В руке — коробка. Подошёл к ячейке, положил коробку внутрь. Понятно стало сразу: это он сам. Из прошлого. Тот, кто только что положил первую коробку. Тот, кто начал цикл.
Тот закрыл ячейку, посмотрел ещё раз, развернулся и пошёл по коридору. Остался стоять. Посмотрел на стену. Царапины. Счётчик. Подошёл ближе, посчитал. 37. Взял ключ, сделал царапину. 38.
Вышел со склада, сел в машину. Завёл. По радио — новости. Поехал домой. Понимал: завтра придёт на склад и положит первую коробку. Ту самую, с курткой. Потому что будет думать — это единственный способ предупредить себя. Но уже знает, что не сработает. И всё равно сделает.
Ехал по пустым улицам. Посмотрел на заднее сиденье. Там лежал чек из магазина электроники. Тот самый, из ячейки. Только брал его давно, положил в ящик стола. Откуда он здесь?
Дома поднялся в квартиру, сел на диван, посмотрел на чек. Цикл не заканчивается. Повторяется. И он — часть этого цикла. Встал, пошёл на кухню, налил воды. Выпил, посмотрел в окно. На улице темно.
Не может изменить. Не может остановить. Может только повторять. Снова и снова. До бесконечности.
Лёг спать. Приснился склад. Шёл по коридору, открывал ячейку, видел себя. Снова и снова. Проснулся утром, посмотрел на часы. Среда. Встал, оделся, пошёл на кухню. Сделал кофе, выпил. Посмотрел на куртку в шкафу.
Сегодня пойдёт на склад. Положит первую коробку. Начнёт цикл. Снова.
КАФЕ НА 214-М КИЛОМЕТРЕ
Трасса М7 ночью — это не дорога. Это коридор. Две полосы в каждую сторону, отбойник посередине, фонари через каждые триста метров, и каждый из них выхватывает из тумана ровно тот кусок асфальта, который тебе сейчас нужен. Дальше — ничего. Темнота, мокрый блеск, иногда — пара красных точек впереди, иногда — ослепительный удар дальнего света навстречу. И снова ничего.
Сергей вёл фуру уже одиннадцатый час. Москва осталась позади, Владимир проехали минут сорок назад, до Нижнего — ещё километров двести. Груз — сборная мебель, двадцать две тонны, доставка к утру. В кабине тепло, радио тихо бормочет что-то про погоду, навигатор показывает зелёную линию и цифру 197. Значит, через семнадцать километров — поворот на «Берёзку».
Он останавливался здесь лет десять, если не больше. Кафе на 214-м километре, приземистое здание с красной крышей и неоновой вывеской, у которой давно не горела буква «ё». Внутри — пластиковые столы, ламинат на полу, телевизор в углу с вечно выключенным звуком, запах пережаренного масла и растворимого кофе. Ничего особенного. Но еда горячая, кофе крепкий, и главное — парковка большая, можно встать так, чтобы фура не торчала на обочине.
Сергей свернул направо, проехал под шлагбаумом, поставил машину рядом с двумя другими фурами и одним микроавтобусом. Заглушил двигатель. Тишина ударила в уши — после одиннадцати часов гула мотора она казалась почти физической. Посидел минуту, потёр лицо ладонями, потянулся. Спина ныла, шея затекла, глаза слезились.
Взял кошелёк, телефон, вышел. Холод обдал сразу — ноябрь, мокрый асфальт, туман такой, что фары на парковке казались размытыми пятнами. Воротник куртки поднял, пошёл к двери.
Внутри тепло, пахнет маслом и чем-то сладковатым — то ли выпечкой, то ли сиропом для кофе. За стойкой — парень лет двадцати, в фартуке, уткнулся в телефон. Телевизор показывает футбол без звука, на экране — какие-то испанцы, бегут по зелёному полю. Кроме парня — ещё одна посетительница. Женщина за дальним столиком, у окна. С ней мальчик, лет шести, может, семи.
Сергей сел у стены, ближе к двери. Привычка — так виден весь зал и выход. Парень подошёл, положил заламинированное меню.
— Яичницу и кофе, — сказал Сергей, не открывая меню.
— С чем яичницу?
— С чем есть.
Парень ушёл. Сергей достал телефон, пролистал сообщения. Ничего важного. Диспетчер — подтверждение доставки. Бывшая напарница — фото кота. Всё.
Взгляд скользнул к дальнему столику. Женщина — лет тридцати пяти, тёмные волосы, серая куртка, перед ней чашка и тарелка с чем-то, что мальчик не ест. Мальчик — в синей шапке, возит по столу пластикового динозавра, зелёного, с отломанным хвостом. Обычная картина. Мать с ребёнком в ночном кафе на трассе — куда едут, откуда, неважно.
Сергей перевёл взгляд на окно. За стеклом — туман, парковка, силуэт его фуры. Ничего.
И тут — странное. Короткое, как вспышка. Ощущение, что эту сцену уже видел. Не здесь — где-то ещё. Ту же женщину, тот же столик, тот же динозавр. Дежавю, обычное дело, бывает от усталости. Сергей отмахнулся, потер переносицу.
Яичницу принесли быстро — три яйца, колбаса, хлеб, кетчуп в пакетике. Кофе — в белой чашке, крепкий, с пенкой. Сергей ел молча, механически, думая о маршруте. После Нижнего — Чебоксары, потом Казань, потом Уфа, потом — Екатеринбург. Ещё сутки в дороге. Потом — разгрузка, сутки на отдых, и обратно.
Мальчик за дальним столиком уронил динозавра. Тот покатился по ламинату, стукнулся о ножку стула, замер в метре от Сергея. Мальчик посмотрел на мать, та кивнула. Мальчик слез со стула, подошёл, но динозавр лежал уже у ноги Сергея.
Сергей наклонился, поднял. Пластик тёплый, затёртый, хвост отломан давно и заклеен скотчем. Протянул мальчику.
— Держи.
— Спасибо, — сказал мальчик. Голос тихий, обычный детский.
И у Сергея сжалось в груди. Коротко, остро, как укол. Будто этот голос — знакомый. Будто слышал его вчера, или неделю назад, или год. Будто этот мальчик — не чужой.
Он посмотрел на ребёнка. Тот уже бежал обратно к матери, прижимая динозавра к груди. Женщина подняла глаза, кивнула Сергею — вежливое, дежурное «спасибо». Лицо обычное, незнакомое.
Сергей доел яичницу, допил кофе, оставил деньги на столе. Встал, натянул куртку, вышел. Холод снова обдал, туман стал гуще. Подошёл к фуре, открыл дверь, забрался в кабину, сел за руль.
Завёл двигатель. И тут — образ.
Не мысль, не воспоминание — именно образ. Яркий, цветной, с запахом и звуком. Кухня. Маленькая, с жёлтыми обоями и ламинатом на полу. Женщина в халате — та самая, из кафе, но в другом свете, домашнем. На столе — недоеденные тосты, чашка с чаем, крошки. Ребёнок бегает босиком, смеётся, в руках — зелёный динозавр.
Сергей моргнул. Образ исчез. Кабина, руль, приборная панель, туман за стеклом. Всё на месте.
Он сидел, смотрел перед собой, не двигаясь. Что это было? Он никогда не был женат. Детей нет. Родителей давно нет — мать умерла, когда ему было двадцать, отец — ещё раньше. Никаких жёлтых обоев, никаких тостов, никаких босых ног на ламинате. Откуда эта картинка?