Алексей Доронин – Час скитаний (страница 38)
Техники говорили, что энергию некуда девать. Мол, её не запасёшь, не сохранишь. Вот и оставалось праздновать на этом пиру. Даже не во время чумы, а после чумы.
Где-то вдалеке поднимался дым котельных, рыбоперерабатывающих заводов и ещё каких-то магнатских фабрик. Хотя Денисов говорил, что фабрики те по меркам старого мира назывались бы мануфактурами, где основные операции выполнялись вручную, почти без разделения труда. Иногда в цехах среди довоенных станков стояли сделанные уже после Войны паровые «монстры». Именно поэтому было так много дыма.
Главной отраслью все-таки была пищевая. Поэтому солёная рыба в городе была всегда и многих от неё уже тошнило. Делались и консервы. Непонятно, правда, где брали для них банки… Младший видел в продаже. Дорого. Хотя иногда можно позволить себе.
Когда он вернулся в общий зал, радио молчало. Карины не было. Ушла куда-то в глубину здания. Видимо, выпьет, раз сейчас не её смена. Обиделась. Типа, её женские чары поставили под сомнение.
Хотя ей-то что? Врёт она, что братаны ей не заплатили. Он сам видел, как они перемигивались. А отрабатывать не пришлось. Профит.
Наёмники набрались за эти десять-двадцать минут ещё сильнее, но пока не в зюзю. Иначе бы сил не хватало на членораздельные слова.
Разговаривали снова о чём-то пошлом, это можно было понять по сальному смеху.
– Да пусть она
Старшина был циник, матерщинник и мизантроп, и имел любимое нематерное выражение: «ублюдочная говняная свинья». Но он не просто повторял известные всем четыре русских корня. По духу он был сквернослов-виртуоз. И рифмы типа «сникерс – х… икерс», «баунти – х…яунти» были для него первой ступенью разбега.
Дальше следовали куда более заковыристые переделки. Богодул мог любое слово превратить в матерное: «Строить – х…ёрить, делать – х…елать, ходить – х…едить».
Но и без мата он легко мог обгадить с ног до головы. «Что ты там прогавкала, свинособака?» – добродушно переспрашивал он, когда обращался к кому-то младше или слабее.
«Эй ты, обосравшееся, обоссавшееся быдло, звездуй сюда живо!» – подзывал официанта, разносчика или торговца на улице.
«Иди соси сосиску, пылесос недоделанный!» – прогонял настырного попрошайку.
«Избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом. И чуток наклонись», – говорил часто без всякого сексуального контекста. Просто чтоб показать свое презрение.
Вот и теперь он явно был недоволен блюдом, которое принесла перепуганная молодая официанточка, имени которой Молчун не знал. Видимо, недавно взяли. Ох, и не повезло девчонке.
– Это что ты передо мной поставила?! – басил старшина, снова ударив кулаком по столу. Видимо, успел залиться до самых бровей. В таком состоянии он агрессивный, хотя агрессия чаще бывала словесной. В драку редко лез. Но тем, кто не мог ответить и заткнуть его, приходилось выслушивать развязный бред до конца.
– В-второе блюдо, – светловолосая пигалица явно стушевалась, не зная, чего ожидать.
– Х…юдо! Я и сам вижу, не слепой нах… Это что там? Рядом с картошкой?!
– Рыба.
– Х…иба! Да у меня хер больше, чем эта «рыба»! Там же, мля, одни кости, суко. Это гребанная килька! Я тебе что, котик? Тащи нормальную корюшку. Мы же в Питере-Х…итере. Иди, мля. Или я заставлю тебя это сожрать вместе с тарелкой. Иди, скажи повару, что я его изнасилую, если он не достанет мне нормальную рыбу. Или деньги назад потребую! Вали!
Богодул попытался хлопнуть худосочную официантку по попе, промахнулся и чуть не упал с лавки.
Никто не вступился. Все промолчали. И Молчун тоже. Повар Никанорыч, какой бы он суровый мужик ни был, перечить не будет, а достанет из запасов рыбу чуть покрупнее. И не придёт разбираться с постоянными клиентами. Зато потом – и это все знали – сорвёт зло на работниках кухни, особенно на самых младших.
Девушка забрала поднос и вышла. Через десять минут вернулась. Рыбу заменили на более крупную и мясистую. Видимо, была предназначена кому-то другому.
Богодул одобрительно крякнул и, наконец, удачно хлопнул её по тощему заду. Девушка вскрикнула.
– Всё! А теперь уёбен зи битте! Но приходи ко мне вечерком. Я тебе такую рыбу покажу…
Конец фразы потонул во всеобщем «Га-га-га-га-га!».
Мелкая девчонка, покраснев, пулей вылетела из зала.
– Привыкнет, – философски пробурчал старшина, потирая руки перед блюдом. – Все они такие по первости. А потом… не остановишь.
Кто-то тихо хихикнул и присвистнул: мол, быстро она побежала, проворная, вот бы ее… – и так далее, понеслось. От рыбы-щуки быстро остались одни кости.
Стало ещё гуще накурено. Мухи и те уже не летали. Сдохли, видимо. Пахло винными парами и чем-то горелым.
За окном слышны были хлопки и раздавались пьяные крики. Кто-то запускал фейерверк. А может, стрелял из «калаша».
«По вечерам над ресторанами…» – вспомнил Молчун.
Потом радио включилось снова, но сменило пластинку – и вместо электронных звуков и иностранных слов он услышал мелодичный гитарный перебор.
«Баллада о воине дороги» – чуть хриплым голосом объявил невидимый исполнитель.
– Что за отстой они крутят? – заглушил песню голос с задних рядов. Похоже, Бык, чьё прозвище подходило к внешности, хотя и было образовано от фамилии Бычков. – Где нашенские песни? Про жизнь нормальных пацанов?!
Он был рядовым, ходил в них уже давно – был разжалован из капралов за какой-то косяк, и Молчуну казалось, что он ему малость завидует. Но прямых рамсов между ними не было.
– Пусть играет, – произнёс Младший, поворачиваясь к нему, – Тебе-то чё? Про твоих пацанов уже все слыхали.
– А кто ты ваще такой, Саня? Ты других спросил, а? Нас тут много, и нам другое нравится.
Кто-то хихикнул. Назревал конфликт, а это они любили. Сами пока ничьей стороны не приняли, но у Быка была больше группа поддержки – два таких же чугунных лба с татуировками (куртки они давно сняли), которые сидели с ним, уже переглядывались.
Но разборки не получилось, даже словесной.
– Ты, Бычара, не выделывайся. Он нас сегодня поит и кормит, поэтому послушаем, мужики, – сказал своё слово Режиссёр, подняв руку. Он был лейтенантом, поэтому имел больше веса. – А не понравится, выключим.
Высокий, с лицом, похожим на морду зебры, с «арафаткой», повязанной на манер шейного платка, Родион Вениаминович по прозвищу Режиссёр часто строил из себя эстета. И иногда любил показать, что ему не чужда высокая культура. Он говорил, что его семья жила в Питере ещё до войны, и его предком, мол, был знаменитый дирижёр. Но в устах не очень грамотных «котов» это слово трансформировалось в «режиссёр». Может, потому, что лейтенант любил придумывать всякие жестокие наказания для подчинённых, особенно для новичков, представлявшие собой целые небольшие спектакли.
Туз лейтенанта за это и ценил. Конечно, не за шоу, а за способность организовать даже бестолковых бойцов на работу, что не каждый умел.
«Коты – твари ленивые, – любил говорить полковник. – Пока не пнёшь, не полетят».
Хотя и сам Туз был довольно тяжёл на подъём. Не из тех начальников, кто въедливо вмешивается в каждый аспект дела. Спрашивал за результат, а как тот будет достигнут – его мало волновало. Но вот если не сделают…
Песню дослушали в молчании, которое нарушалось недовольным бурчанием Быка и редким похихикиванием кого-то из его клевретов. К тому времени несколько куплетов уже были пропущены, но даже финал не оставил Молчуна равнодушным.
Музыка закончилась. Младший отложил ручку. Скорописью он успел почти всё записать в блокнот, и плевать ему было на смешки и подколки.
– Мля, я щас расплачусь, – отпустил комментарий Богодул. – Как завернул, певец-ху…
– Волдырь тебе на язык. Заткни пасть, – бросил ему Режиссёр. – Песня выше всяких похвал.