Алексей Домбровский – Печать Мары: Кольцо. Книга II (страница 5)

Сильвестр продолжал стоять, молча глядя на Макария.

– Беду он нам принесет, – Сильвестр не спорил. Он произнес эти слова тихо, чуть слышно, – не излечить его.

Макарий улыбнулся и ответил. Тоже тихо, но совсем другим, мягким тоном:

– Все возможно, если в нашем сердце есть вера. Сам видишь, как душа мается и от страстей сгорает. Но ведь страдает не только он, все мы страдаем за него. Терпимыми мы должны быть, ибо Господь дал нам пример терпения.

Сильвестр стоял молча. Отец Макарий смотрел на него, словно дожидаясь ответа. Не дождался.

– Так, брат Сильвестр, – будешь канон за болящего читать над ним. Семь раз утром и семь вечером. Может, и сам в силу Божью крепче поверишь. Сейчас и начни.

Сильвестр молча поклонился в пояс и быстро пошел прочь от источника.

– Стой, – голос настоятеля звучал резко и требовательно, – как звать его?

– Николка…

Отец Макарий больше не обращал на монаха никакого внимания. Опустился на колени, на покрытую вечерней росой траву.

– Боже сильный, милостию строяй вся на спасение роду человеческому, посети раба Своего сего Николая, нарицающа имя Христа Твоего, исцели его от всякаго недуга плотскаго и душевнаго; и отпусти грех, и греховные соблазны, и всяку напасть…

Солнце медленно заходило за верхушки. За спиной старца красное светило казалось застряло между двумя рядами деревьев, стоящих по бокам просеки, которая вела к скиту. Багровый закат бросил прощальный отблеск, окрашивая воду источника в багровый свет. Но отец Макарий этого не видел. Он молился, закрыв глаза, и только губы его чуть заметно шевелились:

– И воздвигни от одра греховнаго, и устрой его во Святу́ю Твою Церковь, здрава душею и телом, и делы добрыми славящаго со всеми людьми имя Христа Твоего! Аминь.

#

Силин выпрямился на узкой лавке, тяжело дыша. Его непонимающий безумный взгляд метался по сторонам. Грудь ходила ходуном, нательная рубаха была мокрой от пота. Часть его была еще в подземельях Шум-горы. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что он уже не там. Бревенчатые стены, мох, забитый между бревнами, небольшое оконце под низким потолком, иконы. Много икон. И одинокая, почти угасшая свеча. Место было незнакомым, но почему-то привычным. Так, как будто провел здесь много-много дней.

Николай попытался встать с лавки, но ни ноги, ни руки не слушались его. В него снова закрался страх. Может, он уже не живой. И это все уже шатания его грешной души на том свете. С усилием сжал кулак так, чтобы ногти врезались в кожу ладони. С облегчением почувствовал боль. Живой.

Силин с трудом приподнялся на локте и еще раз огляделся. Было тихо. Только иногда потрескивала свеча. Но он быстро понял, что все-таки не один. Ласка, сверкая темными бусинками глаз, сидела у его ног. Мордочка зверька была окровавлена. На рубахе пламенели пятна свежей крови. Его, Николки! Он тут же почувствовал боль в разодранной руке, одновременно с тем, как увидел эти следы. Силин поднес к глазам окровавленные пальцы и тут увидел лежавший под ними золотистый медальон с оборванной истлевшей веревкой. Тот самый, который он нашел на капище на Дедовом острове. В бороздках зигзагообразных линий на его глазах исчезала кровь. Она медленно скатывалась в канавки и уходила куда-то в глубь металла. Ласка подскочила к медальону, толкнула его мордочкой в сторону Силина, спрыгнула с кровати и исчезла в темноте покоя. Николай зажал медальон в кулаке. Откинул голову на набитую соломой подушку. Закрыл глаза, но уже твердо знал: время воспоминаний прошло.

Глава 3: Царский канон

Василь придержал коня. Ехавшие за ним стрельцы тоже остановились. Литвин обернулся на них. Два здоровых мордатых парня. То ли охрана, то ли соглядатаи от вологодского воеводы. А может, то и другое сразу. Ну да ладно. Может, и к лучшему. Оба на виду, да и с местными в этой глухомани и поспокойнее будет. Воевода дал ему провожатых, когда Василь решил приехать, чтобы посмотреть, как местные крестьяне и духовенство борются с эпидемией кликушества, которая буквально захлестнула Вологду и Железный Устюг.

Василь спешился и осмотрелся. Поляна, площадью не меньше семи добрых десятин, была похожа на кипящий жизнью лагерь. Во все стороны, сколько хватало взгляда, стояли сотни повозок и палаток, горели костры, а вокруг них копошилась разноликая толпа – мужчины, женщины, дети, все, кто пришел в это затерянное среди непроходимых лесов место.

Стрельцы, отыскав пустое местечко, занялись устройством палатки и приготовлением еды. Василь, оставив коня на их попечение, принялся вглядываться в это оживленное действо. Сперва все казалось бестолковым и беспорядочным. Глаза литвина разбегались от обилия движения и излишней, ненужной, казалось, толкотни. Но постепенно, привыкнув к этому миру, он стал различать в таборной суете скрытый порядок. Только что прибывшие побыстрее устраивались с палатками, другие хлопотали у костров, варили и жарили, но основная масса народа, одетая во все чистое, готовилась к чему-то очень важному.

Женщины, одна к одной, были в белых рубахах, но в черных сарафанах и платках. Мужчины, по большей части, были одеты в длинных кафтанах, похожих на рясы священников или монахов.

Василь вернулся к уже установленной палатке.

– Что ждут?

Один из стрельцов, тот, который пытался развести огонь, поднял закрасневшееся от натуги лицо.

– Так знамо, что – иконы выносить скоро начнут.

И действительно. Со всех сторон люди толпами шли под длинный навес, сбитый из свежих, остро пахнущих досок. Навес был поставлен в самой середине поляны. Мужики и бабы, быстрым движением осеняли себя крестным знамением и, поклонившись в пояс, направлялись к простой деревянной колоде. В ней покоился прах преподобного Иоанна Устюжского, ради Христа юродивого. Тут же, под второй колодой, покоился еще один подвижник, чье имя унесло с собой время. Колода была старая, прикрытая простой деревянной крышкой с многочисленными выбоинами и царапинами. Ни драгоценных риз, ни золоченой раки – только потемневшее от времени дерево. Под стать похороненному в ней человеку. Преподобный Иоанн при жизни ходил в рубище, терпел голод и нужды, отдавая всего себя Господу. Простая, но глубокая святость.

Солнце уже высоко стояло на небе, заливая теплом и светом святую могилу и всю округу. Ни облачка над головой. Ясный осенний день разгорался со всей своей силой. Народ все прибывал. Из лесной просеки шли пешком, ехали на телегах все новые и новые паломники. Воздух гудел от множества звуков: возгласы людей, ржание лошадей, скрип телег, стук топоров. И среди этого шума все время слышался особый, словно малиновый перезвон, который разливался, не смолкая ни на миг. Василь не сразу разобрал, откуда он шел. Потом понял. В лесу, окружающем поляну, паслись десятки таборных лошадей. У каждой на шее был медный колокольчик, и всякий шаг лошади отзывался легким звоном. В итоге выходила настоящая музыка, живая, переливчатая, на которой, казалось, расцветала жизнь на поляне.

Когда окончательно рассвело, с дороги донесся отдаленный звук пения. Многочисленный хор мужских и женских голосов. Они то набирали силу, то отступали, становясь почти неуловимыми, затем вновь поднимались, будто волны. Гимны звучали все ближе, по мере того как певчие приближались к святому месту. Это шел крестный ход с иконами от самой Вологды. На поляне понемногу начала устанавливаться тишина. Мужики и бабы выходили из палаток, оставляя свои хлопоты у костров и телег. Живая многолюдная толпа готовилась встретить прибывших в тишине и благоговении.

#

Через некоторое время среди толпы показались иконы, сопровождаемые сотнями людей. Их осторожно внесли к навесу и установили у самой могилы на простых, сколоченных из досок подставках. Вокруг вспыхнули сотни свечей, в воздухе разлился запах ладана, и началось богослужение. Вся поляна, окруженная стеной столетнего леса, озарилась мягким, теплым светом. Огни мерцали в каждом уголке, словно даже тени от деревьев стали светлее от пламени. Свет ложился на лица людей так, словно сам воздух вокруг могилы святого юноши дышал светом. Запах ладана наполнил воздух, густой и сладковатый, как туман. Он медленно поднимался к дневному небу, переплетаясь с холодным дыханием леса. Казалось, что все вокруг – и люди, и сама природа – возносят Богу слова молитвы. Запах ладана был теплым и пряным. Он словно проникал в самую глубину людских сердец, успокаивая и умиротворяя даже самые тревожные мысли. Церковное чинопочитание соблюдалось не так строго, как в каком-нибудь городском храме. Но тем не менее, все богослужение было наполнено искренней молитвой, пением псалмов и стихир, объединяющим всех вокруг.

Голос священника, глубокий и уверенный, разливался над собравшимися, словно он принадлежал не одному человеку, а исходил от всей толпы, собравшейся на лесной поляне. Он звучал мощно и проникновенно, наполняя пространство благоговением и святостью. Затем к нему присоединился хор, и многоголосое пение поднялось над головами, разливаясь по кругу, как волны, расходящиеся по воде. Мужские и женские голоса, то сливаясь в единый строй, то перекликаясь, образовали мелодию, которая казалась не от мира сего, как будто сама природа пела вместе с ними.

– Наготою телесною и терпением, обнажил еси вражия коварствия, обличая неподобное его деяние, зе́льне стражда солнечный вар и нуждныя великия студени мраза…