Алексей Дальновидов – Тени императорского солнца (страница 1)
Алексей Дальновидов
Тени императорского солнца
Глава 1. Пробуждение в Йокогаме
Боль началась в висках. Тупая, раскачивающаяся волна, будто кто-то бил в набат прямо у него в черепе. Арсений попытался открыть глаза, и боль тут же вонзила позади них острые иглы солнечного света. Он зажмурился, снова погружаясь в темноту, и первым делом подумал: «Похмелье. Невероятно, до чего же похоже на похмелье».
Но он не пил. Он стоял у доски, объясняя десятиклассникам сложности русско-японской войны 1904-1905 годов. Спорил с Максимом, умным и ершистым парнем, о том, можно ли было ее избежать. «Война была неизбежна, Арсений Викторович! Империалистические противоречия!» – горячился Максим. А он, учитель, с улыбкой парировал: «История не знает сослагательного наклонения, Максим. Мы можем лишь констатировать факты. Цусима, Порт-Артур, Мукден – это данность. Наша задача – понять, почему это случилось».
Почему. Слово отдалось в мозгу новым уколом боли.
Он снова попытался приоткрыть веки, медленно, давая зрению привыкнуть. Пыль. Солома. Грязные доски над головой, с которых свисали какие-то высохшие водоросли. Он лежал на чем-то жестком и влажном, завернутый в грубую, пропахшую рыбой и потом ткань.
Арсений резко сел. Мир поплыл, закружился, и его вырвало. Пусто. Только горькая желчь. Он оперся лбом о прохладные дощатые стены, пытаясь отдышаться. Где он? Кабинет? Школа? Больница?
До него донеслись звуки. Не городской гул, не гудки машин и не музыка из наушников. Это был пронзительный, тоскливый крик чайки. Скрип дерева. Приглушенные голоса, выкрикивавшие что-то отрывистое, гортанное. И запахи. О, Боже, запахи! Сладковато-гнилостный дух гниющей рыбы, едкий дым угля, запах морской соли и чего-то незнакомого, пряного – может быть, чужих специй или благовоний.
Сердце заколотилось где-то в горле. Он подполз к щели в стене сарая, или что бы это ни было, и выглянул.
Его глазам открылся порт. Но не тот, знакомый по летним отпускам, с белыми лайнерами и нарядными туристами. Это был порт-труженик, порт-чудовище. К небу, затянутому рыжей дымкой, тянулись мачты парусных судов и дымовые трубы пароходов, больше похожих на железные коробки. По грязным мосткам сновали люди в странной одежде – широкие штаны, куртки с узкими рукавами, на головах круглые шляпы или повязки. Все они были японцами.
«Нет, – прошептал он. – Это… это съемки. Кино».
Но камера не висела на кране. Грязь под ногтями, вонь, холодок страха на спине – все было слишком реально. Слишком осязаемо.
Он осмотрел себя. На нем был его же костюм, в котором он вел урок, но пиджак был порван на локте, брюки в грязи, а на рубашке темнело бурое пятно – то ли ржавчина, то ли кровь. В кармане брюк нашел размокшую от сырости пачку сигарет «Ява» и зажигалку. Внутренний карман пиджака – пустой. Ни паспорта, ни телефона, ни ключей от квартиры.
Внезапно дверь сарая с скрипом отворилась, и в проеме возникла тень. Невысокий, сутулый японец в потертой форме портового рабочего смотрел на него исподлобья. Он что-то быстро и сердито проговорил.
Арсений не понял ни слова. Звуки были лишены смысла, просто шум.
– Я… я не понимаю, – хрипло выдохнул он. – Где я? Что это за место?
Японец нахмурился. Его взгляд скользнул по лицу Арсения, по его европейской внешности, по испорченному костюму. Он снова что-то сказал, на этот раз более медленно, тыча пальцем в сторону порта.
«Россия? Англичанин? Америка?» – угадывал Арсений в потоке речи.
– Россия, – кивнул он, почувствовав слабый проблеск надежды. – Я из России.
На лице японца что-то мелькнуло. Не дружелюбие, а скорее расчетливое понимание. Он сделал жест, приглашая выйти.
Арсений, пошатываясь, выбрался из своего укрытия. Солнце ударило в глаза, и он заслонился рукой. Перед ним кипела жизнь, которую он знал только по пожелтевшим фотографиям в учебниках. Двухколесные повозки, запряженные людьми, а не лошадьми. Грузчики, сгибаясь под тяжестью тюков, выкрикивали ритмичные песни. Где-то вдали, на рейде, стоял броненосец, уродливый и грозный, с флагом Восходящего Солнца на корме.
И тут его взгляд упал на смятую газету, валявшуюся в луже. Он наклонился. Бумага была тонкой, шрифт – иероглифическим. Но в углу стояла дата, напечатанная арабскими цифрами: 1901 год.
Сердце Арсения остановилось. Не буквально, конечно, но мир сузился до этой единственной точки – до цифр на мокрой бумаге. 1901. За три года до начала войны, которую он только что обсуждал в классе. Цусима, Порт-Артур, Мукден – это еще не данность. Это – будущее.
Его, учителя истории Арсения Викторовича, засосало в учебник. И выплюнуло на первую страницу самой мрачной главы.
Японец что-то сказал ему, похлопал по своему кошельку у пояса и показал на груду мешков у причала. Жест был универсальным: «Работай. Заработаешь. Ешь».
Арсений посмотрел на свои руки. Руки учителя, привыкшие к мелу и книжным страницам. Потом на порт, на этих людей-муравьев, на броненосец на горизонте.
Он кивнул. Потому что другого выбора у него не было. Он должен был выжить. А чтобы выжить в прошлом, нужно сначала научиться в нем жить. Или стать его тенью.
Глава 2. Язык теней и жестов
Работа оказалась каторгой. Не метафорой, а самой что ни на есть физической каторгой. Мешки с рисом были невероятно тяжелыми, шершавыми, и от них поднималась едкая пыль, которая забивалась в легкие, смешиваясь с потом. Старший, тот самый японец, что нашел его в сарае, – его звали Дзиро, как выяснилось из редких выкриков других рабочих, – не проявлял ни капли снисхождения. Он тыкал пальцем, кричал что-то гортанное и явно ругательное, если Арсений спотыкался или слишком медленно двигался.
Мышцы горели огнем, ладони быстро стерлись в кровь. Каждый шаг по шатким сходням, каждый бросок мешка в трюм парусной джонки был борьбой. Он был призраком, тенью из будущего, которая оказалась неспособной к самой примитивной работе прошлого. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся, споткнувшись о канат и едва не свалившись в мутную воду между причалом и судном.
Его спасли. Чья-то цепкая рука схватила его за разорванный локоток пиджака и резко дернула назад. Арсений грузно рухнул на ящики, отдышиваясь. Рядом стоял молодой парень, почти мальчик, с широким, простодушным лицом. Он что-то быстро проговорил, качая головой и показывая на воду, изображая, как Арсений тонет.
– Спасибо, – выдохнул Арсений. Парень не понял, но улыбнулся, показав кривые зубы. Он похлопал себя по груди. – Хироси.
– Арсений, – откликнулся учитель, тоже указывая на себя.
Хироси кивнул и протянул ему какую-то лепешку, завернутую в лист. Арсений хотел отказаться из вежливости, но желудок сжался от голодной судороги. Он взял и жадно впился зубами в жестковатое, пресное тесто. Это была самая вкусная еда в его жизни.
Так началось его обучение. Не японскому языку – до этого было еще далеко, – а языку выживания. Языку жестов, покачиваний головы, интонаций и выражения лиц. Он научился понимать сердитую брань Дзиро по одному лишь напряжению его шеи. Научился отличать жест «тащи сюда» от жеста «уноси отсюда». Научился по тону голоса понимать, когда объявляли перерыв на обед – несколько минут, чтобы сгорбиться в тени и глотнуть теплой, пахнущей древесиной воды из общего ковша.
Вечером, когда солнце садилось за лес мачт, окрашивая небо в кроваво-красные тона, Дзиро обошел всех рабочих и каждому вложил в руку несколько монет. Медных, с дырочкой посередине. Когда очередь дошла до Арсения, Дзиро задержал его руку и, глядя ему прямо в глаза, положил на две монеты меньше. Он что-то сказал, тыча пальцем в его порванный пиджак и в синяк на щеке, видимо, намекая на его неуклюжесть и испорченное имущество.
Арсений почувствовал, как по щекам разливается жар. Унижение. Он, человек с двумя высшими образованиями, автор научных статей, был оштрафован неграмотным портовым грузчиком за плохую работу. Он хотел крикнуть, объяснить, кто он такой, что он из будущего, что эти жалкие монеты – пыль истории!
Но он лишь кивнул, сжал монеты в кулаке и опустил голову. Инстинкт выживания оказался сильнее гордости.
Хироси, видевший эту сцену, подошел к нему позже, когда они брели по грязным, узким улочкам портового района. Он что-то пробормотал и сунул ему в руку одну из своих монет. Арсений попытался вернуть, но парень лишь отрицательно замотал головой и убежал в темнеющий переулок.
Остаться одному было страшно. Он стоял на углу, не зная, куда идти. Воздух был пропитан запахом жареной лапши, рыбы и неопознанных пряностей. Из-за бумажных стен домов доносились обрывки разговоров, смех, плач детей. Он видел женщин в кимоно, скользящих по улице в своих деревянных сандалиях, их лица были набелены, как маски. Видел пару солдат в мундирах цвета хаки, их сабли громко стучали по мостовой. Они шли гордо, расправив плечи, и прохожие невольно сторонились их.
Он видел будущее в их глазах. Пустое, уверенное в своей правоте будущее, которое вело к огненному вихрю войны.
Арсений нашел ночлег в том же сарае, заплатив его хозяину, оказавшемуся родственником Дзиро, одну монету. Лежа на колкой соломе, он смотрел в щель в крыше на холодные, чужие звезды. Он думал о Максиме, своем ученике. «История не знает сослагательного наклонения», – сказал он ему. Какая же это была глупость. Он сам теперь был этим сослагательным наклонением. Живым вопросительным знаком, затерявшимся в прошлом.