Алексей Чернов – Снайпер Лия (страница 3)
Но осенью 1939 года дядя Абубакир принял решение. Тяжёлое, выстраданное бессонными ночами.
Он позвал Алию, когда в комнате никого не было. Девочке исполнилось четырнадцать.
– Лия, присядь, – дядя сел напротив, и его лицо было необычно серьёзным. – Разговор есть. Ты уже большая. Ты всё видишь сама. Малышам нужен простор, покой. А тебе – учёба. Настоящая. Чтобы ты крепко стояла на ногах.
Алия молчала. Она чувствовала, как тот самый ледяной комок из страшного 1933-го начинает медленно подниматься к горлу.
– Дядя?.. Вы… – она не могла выговорить то страшное слово, которое означало «прогоняете».
– НЕТ! – Абубакир почти крикнул, угадав её мысль. – Никогда! Ты моя дочь. Но я хочу для тебя лучшей доли. Есть школа-интернат. Номер сорок шесть, на Охте. Один из лучших в городе. Полное государственное обеспечение. Лучшие педагоги. Режим. Это будет лучше, чем… – он обвёл взглядом их тесную комнату. – Лучше, чем здесь.
Алия смотрела на свои сцепленные в замок руки.
– Я смогу приходить? – тихо, почти беззвучно спросила она.
– КОНЕЧНО! – обрадовался дядя, услышав в её голосе не протест, а вопрос. – Каждые выходные! На все праздники! Это же рядом! Ты должна учиться, Лия. Ради своего будущего. Ради памяти матери.
Последние слова решили всё. Алия подняла на него глаза. В них больше не было страха. В них была воля.
– Я… я понимаю, дядя. Если так нужно для всех. Я пойду.
Для четырнадцатилетней Алии это был удар. Она не плакала. Она научилась не плакать ещё там, в степи. Но когда Абубакир привёл её в казённое, гулкое здание интерната, в её тёмных глазах на мгновение снова мелькнул тот самый дикий, загнанный
Её снова отделили. Семья, которую она с таким трудом, с таким счастьем обрела, снова отодвинулась, оставив её одну среди чужих лиц.
Первые недели были пыткой. Она молчала. Внимательно, как и тогда, в тридцать третьем, приглядывалась к товарищам, к воспитателям, к новым правилам. Её русская речь уже была плавной, почти без ошибок, но мягкий акцент всё равно выдавал её.
А потом её стальной характер снова взял верх. Она пришла сюда не плакать. Она пришла сюда
Её классный руководитель, Мария Антоновна Голубева, позже вспоминала:
Эта внутренняя сила и серьёзность вызывали невольное уважение. Вскоре Алию Молдагулову избрали старостой класса. Она не терпела лодырей, была первой помощницей учителей, но главной её чертой стало обострённое, почти болезненное чувство справедливости.
– Молдагулова, ну ты чего! – зашипел ей как-то сосед по парте, пытаясь заглянуть в её тетрадь во время контрольной. – Дай списать! Ты же староста, должна помогать!
Алия молча и твёрдо прикрыла тетрадь рукой.
– Помогать – это объяснить. Садись после уроков, я всё тебе объясню. А списывать – нечестно. Больше не проси.
Она всегда защищала слабых. Она слишком хорошо помнила, каково это – быть слабой.
В интернате её имя Ылия окончательно превратилось в Лию. Так было проще, привычнее. И она откликалась. Ылия Саркулова, сирота из казахской степи, медленно умирала. Рождалась Лия Молдагулова – советская школьница, комсомолка, ленинградка.
Она приходила «домой» по выходным, как и обещал дядя. Помогала тёте Сан нянчить малышей, до глубокой ночи шепталась с Сапурой. Но она уже была другой. Интернат научил её самостоятельности, ответственности и той особой дисциплине, которая позже станет её второй натурой.
Апогеем её новой, советской жизни стала путёвка в «Артек» летом 1940 года. За отличную учёбу и активную общественную работу. Девочка из аула Булак, чью мать лишили жизни из-за мешка картошки, ехала в главный пионерский лагерь страны. Это был триумф.
Море. Она впервые увидела море. Оно было огромным, живым, больше самой большой степи. Она стояла на берегу в Гурзуфе, и солёный ветер бил ей в лицо, смешиваясь со слезами счастья. Она стала первой девочкой-казашкой, отдохнувшей в легендарном «Артеке». Она была гордостью школы. Гордостью дяди.
Алия вернулась в Ленинград окрылённая. Впереди был последний, выпускной класс. Лето 1941 года обещало стать самым счастливым в её жизни.
Лия пока не подозревала, что её интернат № 46 очень скоро превратится в детский дом № 46. Потому что у сотен детей Ленинграда больше не будет родителей.
Ей было невдомёк, что умение выживать, выточенное голодом и холодом 1933 года, вновь станет её единственным оружием в этом прекрасном, любимом гранитном городе.
Она не могла предвидеть, что дядя Абубакир, находясь на практике в Ташкенте, утром 22 июня отправит две срочные телеграммы. Одну – семье, с категорическим приказом немедленно готовиться к эвакуации. А вторую – своему другу, с отчаянной мольбой:
Но Алия уже приняла собственное решение. Она больше не была Ылией Саркуловой, которую преследовали. Она не была сиротой, которую спасали.
Она была Лией Молдагуловой. Она была ленинградкой.
И она будет защищать свой Город.
Глава 4
Ленинград 21 июня 1941 года утопал в солнце. Казалось, сам воздух, густой и тёплый, был пропитан ароматом цветущих лип и волшебством белых ночей. Город, почти стряхнувший с себя весеннюю промозглую сырость, дышал полной грудью, предвкушая долгое, счастливое лето.
Алия Молдагулова, только что вернувшаяся из «Артека», была опьянена этим воздухом. Опьянена жизнью. Опьянена морем, которое увидела впервые и которое теперь бушевало в её душе.
Она, лучшая ученица, гордость детского дома №46, больше не была тем затравленным степным «волчонком», которого несколько лет назад нашёл её дядя Абубакир.
Вечером, вырвавшись из душной коммунальной комнаты на улице Слуцкой, Алия вместе с Сапурой, своей вечной наперсницей и по совместительству тётей-ровесницей, сидела на прохладном граните набережной Невы.
– Сапура, ты только представь! МОРЕ! – тёмные глаза Алии горели неугасимым огнём. – Оно… оно ведь как наша степь, только живое, понимаешь? Дышит! И такое же бескрайнее! Я стояла на берегу и думала: вот бы стать лётчицей! Взмыть в небо и увидеть всё разом – и море, и степь, и наш Ленинград!
Сапура, всегда более осторожная и приземлённая, лишь плотнее закуталась в свою кофточку, словно от слов Алии повеяло холодом.
– Лётчицей… Жутко. Я бы ни за что не смогла.
– А я СМОГУ! – Алия вскочила на ноги. Её тонкая, как тростинка, фигурка на фоне каменных гигантов-атлантов казалась невероятно хрупкой и одновременно полной несокрушимой силы.
– После «Артека» я всё смогу!
Она ещё не знала, что главный экзамен на это «смогу» начнётся для неё всего через несколько часов.
***
22 июня. Воскресенье. Комнатушка на улице Слуцкой гудела, как растревоженный улей. Тётя Сан, супруга дяди Абубакира, измученная и бледная, качала в люльке крохотного Макса.
Младенец появился на свет всего месяц назад, а опора семьи, сам Абубакир, был далеко – на практике в Ташкенте. В одной этой комнате ютилось восемь человек, и хрупкая Сан отчаянно пыталась наладить быт.
Алия помогала по хозяйству – чистила к обеду картошку. Крупную, гладкую, без единого тёмного пятнышка.
И в этот самый момент привычный вальс, льющийся из чёрной тарелки репродуктора, оборвался. Его сменил сухой, режущий ухо треск. А затем раздался голос. Чужой, ледяной, бездушный. Голос Левитана.
Алия застыла. Крупная картофелина выскользнула из ослабевших пальцев и глухо стукнулась об пол.
В комнате повисла звенящая тишина. Стало слышно, как отчаянно бьётся о стекло одинокая муха. Тётя Сан замерла, перестав качать люльку, и медленно, с непониманием и ужасом на лице, выпрямилась.
ВОЙНА.
Это слово не просто ударило в уши. Оно взорвалось где-то в солнечном сплетении, мгновенно заморозив всё внутри. Память, которую девочка так долго и старательно прятала в самых тёмных уголках души, вырвалась наружу: оглушающий хлопок, чёрная, рыхлая земля и рассыпавшиеся по ней мелкие, гнилые картофелины.
– Мама… – еле слышно прошептала Сапура.
Тётя Сан, будто в бреду, метнулась к окну, вглядываясь в мирное небо, которое уже никогда не будет прежним.
У Алии не было страха. Была только ярость. Глухая, холодная, почти знакомая.
На следующий день Ленинград преобразился. На окнах домов появились наклеенные крест-накрест бумажные ленты, на улицах – военные патрули. У военкоматов выстроились длинные, молчаливые очереди мужчин.
А ещё через день почтальон, уже в новенькой военной форме, принёс сразу две телеграммы. Из Ташкента. От Абубакира.
Тётя Сан рвала конверты дрожащими, непослушными пальцами. Дети, инстинктивно чувствуя беду, сбились в плотную кучку и затихли.
– Первая… – прошептала Сан, пробегая глазами по строчкам. – «САН СРОЧНО ВСЕМИ ДЕТЬМИ ЭВАКУАЦИЯ В КАЗАХСТАН ТЧК НЕМЕДЛЕННО ЖДУ ТЧК АБУБАКИР».