Алексей Чернов – Снайпер Лия (страница 2)

При имени матери девочка едва заметно вздрогнула.

– Я твой дядя, – Абубакир медленно присел на корточки, избегая резких движений, словно говорил с диким зверьком. – Я за тобой. Ты поедешь со мной. В Алма-Ату.

Он не стал ее утешать или обнимать. Он просто протянул руку. Алия смотрела на эту большую, сильную мужскую ладонь. Целый год она видела лишь руки, которые отталкивали и отбирали. Эта рука – обещала спасение.

Девочка медлила. Затем, будто возвращаясь из небытия, ее крохотная, грязная ладошка легла в его.

Это стало вторым рождением Алии.

Путь в Алма-Ату был долгим – сначала на телеге, потом в грохочущем поезде. Первые дни Алия не произносила ни слова. Когда жена Абубакира, Сан, дала ей кусок горячей лепешки, девочка не съела его. Она инстинктивно спрятала хлеб за пазуху – привычка, въевшаяся в плоть и кровь.

– Ешь, – мягко сказала Сан. – Будет еще.

Алия не верила. Она съела лепешку лишь ночью, под одеялом, торопливо, давясь и оглядываясь по сторонам.

В алма-атинском доме Абубакира Молдагулова ее первым делом отмыли. Горячая вода, мыло, пахнущее солнцем, и чистая одежда. Алия стояла посреди комнаты в нелепом чужом платье и не знала, что делать с этим ощущением чистоты и безопасности.

Семья дяди стала ее спасительным ковчегом. Дядя Абубакир, тетя Сан, их дети. Особенно она сблизилась с Сапурой, сестрой Абубакира, которая была почти ровесницей и стала ей настоящей сестрой.

Но старая жизнь не отпускала. Алия просыпалась по ночам от собственных криков. Ей снилось картофельное поле и тот единственный, роковой выстрел.

Абубакир, человек системы, военный, прекрасно понимал, что спас ее не до конца. Времена были суровые. Фамилия «Саркулов» была клеймом. «Дочь бая» – это был приговор, отсроченный, но верный. Девочку с такой анкетой ждали закрытые двери, а в худшем случае – судьба отца.

Однажды вечером он сел рядом с племянницей. Она уже немного оттаяла, на щеках проступил едва заметный румянец.

– Слушай меня, Ылия, – начал дядя серьезно. – Ты помнишь отца? Нурмухамета? Он был хороший человек. Но… его предки были богатыми. Сейчас это не любят. Сейчас за это преследуют. Фамилия Саркулов – опасная.

Девочка смотрела на дядю, не до конца понимая смысл слов, но улавливая их тяжесть.

– Ты теперь моя дочь, – твердо сказал Абубакир. – Ты будешь Молдагулова. Ылия Молдагулова. Как я. Как Сапура. Ты будешь жить. Ты будешь учиться.

Он дал ей не просто фамилию. Он дал ей щит. Новую биографию. Шанс на будущее.

Вскоре Абубакира как военного коменданта перевели по службе в город Аулие-Ата (нынешний Тараз). Там Ылия, уже записанная Молдагуловой, впервые пошла в 11-ю русскую школу.

Возник новый барьер – язык. Девочка, уже показавшая свой стальной характер, села за букварь. Абубакир и Сапура целыми вечерами занимались с ней грамматикой. Алия зубрила, интуитивно чувствуя правоту дяди: этот чужой язык был ключом к большому миру.

В 1935 году мечта Абубакира сбылась – его зачислили слушателем в Военно-транспортную академию. Семья Молдагуловых, взяв с собой Алию, переехала в Москву.

Для девочки из степи, пережившей голод и смерть, Москва была другой планетой. Шум, трамваи, тысячи незнакомых лиц. Семья жила в общежитии – восемь человек в одной комнате: Абубакир, его жена, трое их детей, тетя Сапура, две бабушки и юная Алия. Было тесно, но не голодно. Шумно, но не страшно.

Ылия, которую в русской школе для удобства стали звать Лией или Алией, впитывала новую жизнь с той же жадностью, с какой когда-то съела первую лепешку. Она больше не была волчонком. Она снова становилась ребенком – целеустремленным и твердым, но все же ребенком.

В 1938-м Академию перевели из Москвы в Ленинград. Семья Молдагуловых снова собрала скромные пожитки. Они еще не знали, что едут в город, который станет для Алии второй родиной. Город, который она полюбит так сильно, что откажется покинуть его в самый страшный час.

Алия ехала в Ленинград. Навстречу своей судьбе, навстречу войне, навстречу бессмертию. А выстрел на картофельном поле продолжал стучать в ее висках, как метроном, отсчитывающий время до ее собственного, главного боя.

Глава 3

1938 год. Военно-транспортная академия, куда дядя Абубакир вложил всю свою стальную волю, снова меняла адрес.

Семья Молдагуловых, едва успевшая пустить корни в московском общежитии, опять паковала свои пожитки. Их путь лежал на северо-запад, в город, чьё имя для девочки из выжженной солнцем степи звучало как музыка холодного ветра и векового камня – Ленинград.

После Москвы – красной, крикливой, вечно спешащей, где их, азиатских детей, дразнили во дворе «корейцами» да «китайцами», – Ленинград оглушил Алию. Но оглушил не грохотом.

Он оглушил её тишиной своего имперского величия.

Они вышли с Московского вокзала, и Алия замерла, вдыхая влажный, ни на что не похожий воздух. Город был другим. Вместо кривых, уютных московских улочек – прямые, как натянутая струна, проспекты, растворяющиеся в серой, туманной дымке. Вместо тёплого кирпича – суровый, холодный, царственный гранит.

И вода. Вода была повсюду.

Алия, дитя степи, помнящей вкус пыли и ужас безводья, стояла на Аничковом мосту, вцепившись в ледяные, отполированные тысячами рук перила. Она не могла оторвать взгляд от тёмной, быстрой воды Фонтанки, закованной в гранитные тиски. Ей, привыкшей к безграничному простору, казалось, что этот город построили не люди, а титаны.

– Лия, смотри! – дёрнула её за рукав Сапура, её тётя-ровесница. – Кони! Совсем как живые!

Но Алия не смотрела на знаменитых коней. Она смотрела на гранит. Камень был влажный, от него пахло рекой и чем-то древним, почти вечностью. В Москве на неё, девочку с необычной внешностью, постоянно глазели.

А здесь, в этом строгом, величественном пространстве, на неё, казалось, никто не обращал внимания. И это странное, холодное безразличие дарило пьянящее, незнакомое чувство свободы.

– Девочки, не отставать! – скомандовал Абубакир, взваливая на плечо самый тяжёлый узел. – Привыкайте. Это Ленинград. Город Революции. Здесь начинается наша новая жизнь.

Свобода и величие закончились, едва они переступили порог своего нового дома на улице Слуцкой. Семье слушателя Академии выделили комнату в общежитии.

Одну комнату. На восемь человек.

Абубакир, его жена Сан, трое их маленьких детей, юная тётя Сапура, две бабушки, приехавшие помогать по хозяйству, и Алия. Восемь судеб, восемь дыханий в одном тесном пространстве, условно поделённом ситцевыми занавесками.

По вечерам комната превращалась в гудящий улей. За одной занавеской хныкал младенец. За другой – глухо покашливала старшая бабушка. В центре, под единственной тусклой лампочкой, Абубакир, склонившись над чертежами, скрипел карандашом. Рядом Сан на керосинке пыталась согреть молоко. Пахло жареным луком, терпкой махоркой дяди, мокрыми пелёнками и старым, рассохшимся деревом.

Алия, забившись в свой угол на скрипучей койке, которую делила с Сапурой, пыталась читать. И была абсолютно счастлива. Этот переполненный, гудящий, пахнущий жизнью мирок был для неё раем. После долгих скитаний, после ледяного ужаса одиночества – это было тепло.

Было тесно, но не голодно. Было шумно, но не страшно. Она снова была в СЕМЬЕ.

Однажды ночью Алия проснулась от тихого, тревожного шёпота.

– Абубакир… – шептала тётя Сан мужу. – Младший опять хрипит. Сыро тут, от стен так и тянет холодом. Восемь душ в одной комнате… Как же мы…

– Тише, Сан, – прервал её глухой бас дяди. – Всех разбудишь. Мы в Ленинграде. Я учусь в Академии. Дети сыты. Вспомни степь. Вспомнила? Вот и молчи. Главное – они сыты.

– А Алия… – начала было Сан, но дядя твёрдо её оборвал. – Алия – наша дочь. Точка. Спи.

Алия затаила дыхание, притворившись спящей. Сердце отчаянно колотилось в груди. Она не обуза. Она – дочь. Но она слышала смертельную усталость в голосе тёти Сан. Видела, как к вечеру тётя буквально падает с ног. И горькое знание обжигало изнутри: она – ещё один рот, ещё одно тело в этой отчаянной тесноте.

Абубакир, человек военный, смотрел в будущее стратегически. Он видел в племяннице не просто сироту, которую приютил из жалости к погибшей сестре Маржан. Он видел в ней кремень. Тот самый несгибаемый стержень, что был и в нём самом. Девочка должна получить образование. Настоящее. Лучшее.

Алия тем временем жадно впитывала город. Каждую свободную минуту они с Сапурой сбегали из своей коммунальной тесноты в бесконечные ленинградские просторы.

Эрмитаж, где Алия часами стояла, задрав голову, перед золотыми часами «Павлин», ожидая чуда. Русский музей. Мариинский театр. А летом – белые ночи, похожие на волшебство. Они сидели на гранитной набережной, и Алия не могла поверить, что в полночь можно читать книгу без лампы.

– Смотри, Сапура, – шептала Алия, – небо… оно совсем не спит.

– Ага, – ёжилась Сапура, кутаясь в кофточку. – Холодно. Пойдём домой, Лия, а то влетит от мамы.

– Нет. Подожди. Просто слушай. Слышишь, как он дышит?..

Она влюбилась в этот город. Она, выросшая среди горькой полыни, влюбилась в сырой, йодистый запах Невы. Она, видевшая только глинобитные мазанки, прикипела душой к строгому классицизму и атлантам, держащим небо на каменных плечах. Этот город, принявший её, не дразнивший, не унижавший, стал её настоящей Родиной.