Алексей Чернов – Под сенью меча и пера. Сага о султане Селиме Явузе (страница 9)

Хасан Джан ехал рядом. Молчал. Не будучи воином, отстать не мог. Когда Селим спросил, зачем друг здесь, Хасан ответил коротко:

— Кто-то должен записать произошедшее. Для тех, кто потом будет спрашивать.

На третий день перехватили сефевидский разъезд. Пятеро всадников в красных повязках. Двоих взяли живыми, остальные ушли. Значит, через сутки сефевидский гарнизон узнает о приближении османов. Селим не замедлился. Ускорился.

***

Четвёртый день принёс столкновение в ущелье, которое местные называли Волчьей Пастью. Узкое, каменистое, с крутыми склонами, поросшими низким дубняком.

Сефевидский отряд ждал османов на выходе из ущелья. Около двух тысяч кызылбашской конницы, выстроенной клином. Красные шапки яркими пятнами выделялись на фоне серых скал. Противник знал, что Селим идёт. Не знал только, что Селим идёт так быстро.

Селим увидел сефевидов с гребня холма и остановил Йылдырыма. Конь захрапел, переступая на месте. Внизу, в ущелье, ждали два мира. Мир Селима и тот, другой, сефевидский. Между ними лежала полоска каменистой земли шириной в полёт стрелы.

Рядом тяжело дышал начальник артиллерии. Толстый, краснолицый Мустафа-ага всю дорогу проклинал горы, повозки, погоду и судьбу. Пушки доставил в целости.

— Ставь орудия на гребне, — приказал Селим. — Бей по центру клина. Когда рассыплются, я войду с флангов.

Мустафа-ага кивнул и полез вниз, к своим повозкам. Кричал на артиллеристов так, что голос, наверное, слышали и в сефевидском лагере.

Селим спешился, встал на краю гребня, посмотрел вниз. Кызылбашская конница ждала. Кони пританцовывали, всадники перекрикивались. Ветер доносил обрывки слов на тюркском, но с другим, персидским акцентом. Красные шапки сливались в сплошную багровую ленту. Яркую, тревожную, как полоса крови на белом камне.

Первый выстрел разорвал тишину.

Пушка рявкнула так, что Селим почувствовал удар звуковой волной в грудь. Земля дрогнула. Ядро ушло с воем и врезалось в центр сефевидского построения. Там, где только что стояли кони и люди, вырос столб земли, камней и пыли.

Второй выстрел. Третий. Орудия работали неровно, как сердце человека, бегущего в гору. Каждое ядро ложилось в гущу конницы. После каждого удара строй клина вздрагивал, как живое тело от ожога. Кони ржали, люди кричали, пыль поднималась стеной и закрывала солнце.

Селим ждал и считал. Ждал момента, когда клин треснет. Треснул на седьмом залпе. Центр рассыпался, всадники бросились в стороны, как рыба из прорванной сети. В середине образовалась брешь. Широкая, хаотичная, заваленная павшими конями и людьми.

— Сейчас, — сказал Селим.

Селим прыгнул в седло. Йылдырым рванулся вперёд без шпор, словно ждал этого мгновения четыре дня. Слева и справа хлынула конница. Селим оказался в потоке, несущемся вниз по склону, в пыль, в грохот, в хаос.

***

Бой не походил на рассказы ходжи Мехмеда. Не величественный, не красивый. Грязный, тесный, оглушающий. Первое, что ударило в сознание: запах. Порох, конский пот, тяжёлый запах крови. Что-то кислое, животное, общее для обеих сторон. Запах страха. Второе: звук. Лязг стали о сталь, хруст, который мог быть костью или деревом. Крик, сплошной, непрерывный. В этом крике невозможно отличить слова от стонов.

Селим врезался в сефевидский строй с левого фланга. Килидж в правой руке, поводья в левой, колени сжимают бока Йылдырыма. Первый удар пришёлся по кызылбашу, замахнувшемуся саблей. Селим отбил клинок противника и рубанул наотмашь. Лезвие встретило сопротивление и застряло. Селим рванул килидж на себя. Кровь брызнула на перчатку, горячая, липкая.

Мысли исчезли. Осталось только тело: мышцы, рефлексы, глаза, которые видели движение прежде, чем мозг успевал осознать. Удар слева, уклон, ответ. Удар справа, блок, ответ. Конь под Селимом двигался сам. Боевой жеребец знал, когда отпрянуть, когда развернуться, когда лягнуть.

Сколько длился бой? Минуту, час, вечность. Время перестало существовать, заменённое ритмом: удар, блок, удар, движение, удар. Пыль набилась в рот, на зубах скрипел песок. Привкус во рту медный, железный. Вкус страха и ярости, смешавшихся в одно целое.

Потом что-то изменилось. Давление ослабло. Кызылбаши начали отступать. Сначала по одному, потом группами, потом сплошной волной. Селим вдруг оказался в пустоте. Перед ним открылось поле, усеянное павшими. Враг бежал к перевалу, бросая оружие, бросая убитых, бросая надежду.

Селим натянул поводья. Йылдырым остановился, тяжело дыша. Бока коня покрылись мыльной пеной. Селим посмотрел на свои руки. Правая перчатка потемнела от бурых пятен. Левая разодрана, сквозь ссадины проступала краснота. Селим не помнил момента ранения.

Вокруг ещё звенела сталь. Ещё кричали люди. Где-то на краю поля двое сипахи заканчивали бой с упавшим кызылбашем. Пушки молчали. Мустафа-ага, если остался жив, больше не кричал.

Победа. Слово казалось странным, неуместным, как праздничная одежда в неподходящий момент.

***

Тишина наступила не сразу. Она пришла, как прилив: медленно, неотвратимо, заполняя пространство, из которого ушёл бой. Сначала стихли крики, потом звон оружия. Даже стоны раненых перешли в тихое, непрерывное бормотание. Бормотание напоминало молитву.

Селим спешился. Ноги подкосились, ухватился за луку седла, чтобы не упасть. Постоял, пережидая слабость. Потом отпустил седло и пошёл по полю.

Земля стала мокрой. Не от дождя. Трава, жёсткая горная трава, утром серо-зелёная, теперь бурая, скользкая. Под ногами хлюпало. Запах стоял такой, что Селим дышал ртом. Железо, внутренности, порох, горелое дерево от разбитого пушечного лафета.

Селим шёл между павшими. Не считал, не мог. Тела лежали вперемешку. Кызылбаши в красных шапках, сипахи в кольчугах, кони с раскинутыми ногами. Один конь ещё дышал. Лежал на боку и смотрел на Селима огромным, мокрым глазом. В глазе не было ни боли, ни страха. Только усталость. Бесконечная, нечеловеческая усталость.

Селим остановился. Опустился на колени прямо в грязь, не заботясь о кафтане. Сложил руки для молитвы. Губы двигались, но слов не было. Селим не знал, за кого молиться. За своих или за чужих. Была ли разница теперь, когда все лежали рядом, на одной земле, под одним небом, перед одним Богом.

Селим оставался на коленях долго. Когда встал, солнце стояло уже высоко. Поле блестело, как побитое градом зеркало. Осколки стали, лужи крови, клинки, пряжки, наконечники стрел ловили свет и бросали его обратно в небо.

Рядом стоял Хасан Джан. Селим не слышал, как друг подошёл. Лицо Хасана стало серым, как пепел. Руки, не привыкшие к крови, мелко тряслись. Хасан стоял, не отворачивался, не уходил.

— Сколько? — спросил Селим.

— Наших двести семнадцать, — ответил Хасан Джан. Голос сухой, треснувший. — Их больше тысячи. Остальные бежали.

Двести семнадцать. У каждого имелось имя. У каждого ждала мать в какой-нибудь деревне. У каждого текла жизнь, которую Селим забрал своим приказом. Приказом, которого никто не отдавал. Который Селим отдал сам.

— Похоронить всех, — распорядился Селим. — Наших и их. По мусульманскому обряду. Всех.

Хасан Джан кивнул и ушёл. Селим остался стоять на поле. Грязный, залитый чужими следами, с разодранной перчаткой. Головная боль пульсировала в висках, как второе сердце.

***

Слово родилось вечером у костров. Селим не слышал, кто произнёс его первым. Может быть, один из сипахи, гревший руки у огня. Может быть, раненый, которому лекарь зашивал руку. Может быть, местный пастух, спустившийся с гор, чтобы посмотреть на поле боя, и увидевший тысячу тел.

— Явуз, — прошептал кто-то.

Потом второй, третий, десятый. Слово расползалось по лагерю, как огонь по сухой траве. От костра к костру, от палатки к палатке, от рта к уху, от уха к памяти.

Явуз. Грозный.

Селим услышал прозвище, когда вышел из шатра к ночному воздуху. Внутри пахло лекарствами и потом, голова раскалывалась. Двое сипахи у ближнего костра замолчали, увидев командира. Но поздно: Селим уже слышал.

Явуз.

Прозвище прилипло мгновенно, как клеймо на шкуре коня. Селим не выбирал его, не просил, не хотел. Но прозвище оказалось точным, как удар его собственного килиджа. Отрицать бессмысленно. Народ, давший имя, уже не заберёт его обратно.

Грозный. Тот, кого боятся. Тот, кто не спрашивает разрешения. Тот, кто приходит, когда не ждут, и бьёт, когда не готовы.

Селим вернулся в шатёр, сел на походную постель, потёр переносицу, закрыл глаза.

Селим стал Явузом. Уже не станет никем другим. Где-то внутри, за стальной маской, за гнедым конём, за грохотом пушек и грязью боевого поля, жил человек. Человек ночами писал стихи на фарси и хранил в шкатулке письмо брата о мотыльке, летящем на огонь. Этого человека никто не знал. Никто не должен узнать. Империи нужен Явуз. Поэту на границе нечего делать.

Селим лёг. Бессонница пришла, но впервые за годы Селим заснул мгновенно. Провалился в чёрный, глухой сон без сновидений. Как падают в колодец: не успев испугаться.

***

Гонец из Стамбула прибыл через восемь дней. Селим только вернулся в Трабзон. Сидел в своих покоях, пил кофе, горький и густой, как всегда. Перечитывал список потерь. Хасан Джан вошёл без стука, бледный.

— Фетва, — сказал Хасан и положил на стол свиток с печатью шейх-уль-ислама.

Селим развернул бумагу. Текст короткий, как все приговоры. Суть: шехзаде Селим, губернатор Трабзона, самовольно нарушил приказ султана, начал военные действия без одобрения дивана, тем самым поставил державу под угрозу. Действия Селима объявлены мятежом. Шехзаде Селим лишается поста губернатора и вызывается в Стамбул для объяснений.