Алексей Чернов – Под сенью меча и пера. Сага о султане Селиме Явузе (страница 10)
Для объяснений. Красивое слово. В переводе с языка дивана на человеческий: для суда. Или для петли. Или для того и другого.
Селим прочитал фетву дважды. Свернул аккуратно, по сгибам, положил рядом с пиалой кофе. Потом посмотрел на Хасана Джана.
— Восемь дней назад, — сказал Селим, — деревни на восточной границе впервые за три года спали без страха. Сефевидские шпионы бежали за перевал. Пастухи вернулись на горные пастбища, с которых их согнали кызылбашские проповедники. Восемь дней мира. Настоящего мира, а не того гниения, которое отец называет миром.
Селим отпил кофе.
— И за это меня объявили мятежником.
Хасан Джан молчал. Что тут скажешь?
За стеной крепости шумел город. Трабзон, его Трабзон. Город, который Селим поднял из грязи и коррупции. Город, по рынку которого ходил переодетым мальчишкой. Город, где нашёл друга в портовой чайной. Город, в котором Селима теперь называли Явузом. Имя звучало на базарах, в чайных, в казармах, на рыбачьих лодках. Грозный. Наш Грозный.
А из Стамбула пришла бумага, в которой говорилось, что Грозный это мятежник.
Селим усмехнулся. Первый раз за восемь дней. Усмешка короткая, сухая, как треск ломающейся ветки.
— Слава и позор, — сказал Селим, ни к кому не обращаясь. — Пришли с одной почтой.
Глава 7. Крымский гамбит
Жасмин цвёл в последний раз. Осень уже тронула листья. К утру лепестки осыплются, белые и невесомые, как первый снег, которого в Трабзоне не бывает.
Хафса стояла у куста. Пальцы, привычные, быстрые, обрывали сухие веточки. Обрывать нечего: женщина уже обрезала куст утром. Просто руки не могли оставаться без дела. Особенно сейчас.
Селим замер в дверях, смотрел на жену. На спину, прямую и узкую под светлым платком. На руки, которые двигались, словно остановка означала остановку всего мира. На затылок, откуда выбилась прядь. Тёмная прядь с одной серебряной нитью. Этой нити не было ещё год назад.
Селим хотел сказать: я вернусь. Не сказал. Не был уверен. Хотел сказать: прости. Не сказал. Жена не просила прощения и не ждала его. Хотел сказать что-нибудь, хоть что-нибудь. Молчание разрасталось между супругами, заполняя комнату, как вода заполняет трюм тонущего корабля.
Хафса обернулась. Глаза сухие. Лицо спокойное. Только губы чуть сжаты. Эта едва заметная складка выдавала: женщина знает. Знает, что муж уезжает. Знает куда. Знает зачем. Знает, что может не вернуться.
— Сулейман спит, — произнесла Хафса.
— Знаю.
— Не буди его.
Селим кивнул. Разбудить мальчика — придётся объяснять. Объяснять нечего. Как скажешь пятнадцатилетнему сыну, что отец бежит из города, который защищал тринадцать лет? Бежит потому, что собственный дед объявил отца мятежником.
Хафса подошла близко. Селим ощутил запах жасмина. Не от куста, от жены. От кожи, от волос, пропитавшихся этим ароматом за годы ухаживания за белыми лепестками. Хафса подняла руку, положила ладонь на щеку мужа. Ладонь тёплая, сухая, лёгкая. Как всегда.
— Я буду здесь, — сказала женщина. — Когда вернёшься.
Не «если». «Когда». В этом слове заключалась вся Хафса. Женщина, отказывавшаяся верить в худшее не потому, что не видела его. А потому, что видела и всё равно выбирала надежду.
Селим накрыл ладонь жены своей. Секунду, две, три. Потом мягко снял, поднёс к губам, коснулся костяшек. Развернулся и вышел, не оглядываясь.
За спиной остался запах жасмина. Селим будет помнить его через моря, через горы, через битвы, через годы. Будет помнить в самые тёмные часы, когда всё покажется бессмысленным. Запах жасмина и слово «когда».
***
Группа покинула Трабзон в середине ночи. Луна скрылась за облаками, город лежал внизу тёмный и глухой, как камень на дне колодца. Восемь человек: Селим, Хасан Джан, шестеро верных сипахи. Каждый проверен лично, каждый знал: если схватят, разговор будет коротким. Мятежники, изменники, наказание.
Беглецы спустились к порту по тропе, известной только рыбакам и контрабандистам. Селим выучил тропу в первый год губернаторства, когда ходил по городу переодетым. Крутая, скользкая от морской влаги тропа. Камни вываливались из-под ног и летели вниз, в темноту, стукаясь о скалы.
Корабль ждал у дальнего причала. Не военная галера, торговая фелюга. Широкая, пузатая, пахнущая рыбой и просмолённым деревом. Хозяин, грек по имени Николас, взял тройную цену и не задал ни одного вопроса. Деньги имели свой язык и не требовали перевода.
Селим ступил на палубу. Доски качнулись под ногами, непривычно. Сухопутный человек: горы, кони, пыль. Море Селим терпел, но не любил. Слишком много пространства, слишком мало контроля. На коне человек хозяин: поводья, шпоры, воля. На корабле — пассажир, и всё решает ветер.
В эту ночь ветер дул с юга. Тёплый, влажный, нёс запах далёких берегов. Фелюга отвалила от причала бесшумно. Трабзон начал уплывать назад. Сначала огни порта, потом тёмная громада крепости на скале, потом линия гор, растворившаяся в ночном небе.
Селим стоял на корме и смотрел, как исчезает город. Город, в котором Селим прожил половину жизни. Город, где Селима назвали Явузом. Город, где нашёл друга, победил убийцу, сломал отцовскую печать. Город, где пах жасмин и спал сын.
Хасан Джан встал рядом. Молча. Мужчины стояли долго, пока берег не растворился в темноте окончательно. Вокруг не осталось ничего, кроме чёрной воды, чёрного неба и тонкой линии между ними. Линию нельзя увидеть, только угадать.
— Ты готов к тому, что хан может выдать тебя отцу? — спросил Хасан Джан.
— Менгли-Гирей мой тесть, — ответил Селим. — Его дочь моя жена. Его внук мой сын. Хан не выдаст меня.
— Родство не всегда защита. У Менгли-Гирея договор с Баязидом. Ахмед наверняка уже послал гонцов с обещаниями.
— Пусть посылает. Ахмед предложит хану крепости и золото. Я предложу кое-что дороже.
— Что?
— Внука на османском троне.
Хасан Джан помолчал. Солёный ветер бил в лицо, губы покрылись тонкой коркой соли. Корка хрустела, когда Хасан говорил.
— А если хан выберет крепости? Камень надёжнее обещаний.
— Менгли-Гирей пережил трёх султанов. Хан знает: крепости меняют хозяев, а кровное родство с троном остаётся навсегда.
Фелюга качнулась на волне. Селим схватился за борт, чувствуя под пальцами мокрое дерево, склизкое от водорослей. Где-то внизу, под килем, лежала бездна. Чёрная, холодная, безразличная. Как будущее.
***
Чёрное море в ноябре не прощает. На второй день пути налетел шторм. Не сильный, но достаточный, чтобы фелюга кренилась. Вода захлёстывала палубу, всё незакреплённое летало от борта к борту. В том числе люди.
Селим сидел в трюме, прижавшись спиной к шпангоуту. Корабль вздрагивал на каждой волне, как живое существо, которому больно. Воздух в трюме спёртый, кислый, пропахший рвотой и мокрой шерстью. Трое из шести сипахи лежали пластом, зелёные, как недозрелые оливки.
Хасан Джан, к удивлению Селима, держался. Сидел в углу, бледный, но прямой. Перебирал чётки с видом человека, находившегося не в трюме качающегося корабля, а в тихой мечети.
— Ты не болеешь? — спросил Селим.
— Болею, — ответил Хасан Джан. — Но молча. Как ты.
На третий день шторм утих. Утром четвёртого дня грек Николас крикнул с мачты:
— Земля!
Селим поднялся на палубу. Солнце, слепящее после трюмной темноты, ударило в глаза. Селим зажмурился. Когда открыл, увидел берег. Плоский, жёлто-серый, с низкими холмами, поросшими сухой травой. Не горы, не скалы. Степь, уходящая к горизонту, как расстеленный ковёр. Чужая земля. Другой мир.
Кафа выросла из берега, как грибная шляпка из пня. Приземистая, широкая, окружённая стенами генуэзской постройки. Стены потемнели от времени и соли.
Порт шумел, пестрел, забился судами. Генуэзские торговые нефы, османские каики, татарские плоскодонки, рыбачьи лодки. Запах рыбы, дёгтя, дыма и чего-то сладкого, пряного, незнакомого. Кумыс, поймёт Селим позже. Так пахнет степь, перебродившая на солнце.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.