Алексей Чернов – Неприкаянный (страница 2)

Что я им скажу? Что услышал шепот из ниоткуда? Что учуял запах махорки, которую не курят уже полвека? Они меня в госпиталь отправят. Прямиком к «докторам-мозгоправам». И будут правы.

– Видение было, – глухо произнес он, сам удивляясь своему голосу. – Просто картинка в голове. Дуб… и точка, летящая от него. Секундный бред. Повезло, что бред оказался вещим.

Кедр недоверчиво покачал головой, но спорить не стал. В окопах не спорят с чудесами, которые спасают тебе жизнь. Их просто принимают.

– Ладно, – сказал он, и мониторы под его пальцами ожили, засияв зеленым. – Главное, что живы. Связь восстановил. Динамическая защита на правом борту в хлам, триплекс в трещинах, но в целом… в рубашке родились. Благодаря вашему «бреду».

Мансур ничего не ответил. Он разжал ладонь и снова посмотрел на пряжку. Позеленевшая латунь, потертая звезда. Вещь из другого времени, из другой жизни. Как она попала на броню его танка? Осколком принесло? Абсурд.

Он убрал ее в нагрудный карман, поближе к сердцу. Туда, где уже лежало нечто гораздо более ценное.

Ночью, когда экипаж наконец уснул тревожным сном, Мансур достал свой главный талисман. Небольшую герметичную сумку. В ней, завернутые в чистую тряпицу, хранились бумажные треугольники.

Письма деда.

Он включил тусклый светодиодный фонарик, прикрыв его ладонью, чтобы свет не бил наружу. В тесном пространстве танка, пахнущем войной, эти хрупкие листки казались порталом в другой мир.

Ты ведь тоже был здесь, бабай. На этой самой земле. Дышал этим же воздухом. Может, ты мне ответишь? Что это было сегодня? Это ты? Или я просто схожу с ума от усталости и страха?

Его пальцы, привыкшие к стали, осторожно развернули одно из писем. Бумага была тонкой, как папиросная. Он нашел нужные строки, которые читал сотни раз, но которые именно сегодня обрели новый, зловещий смысл. Почерк деда, двадцатидвухлетнего парня, был уверенным, но в словах сквозила смертельная усталость.

«…Сегодня был тяжелый день, Камиля. Очень. Мы попали в засаду у какой-то безымянной деревушки. По нам били из всего, чего можно. Наш танк подбили, гусеницу перебили. Стоим, как на ладони, отстреливаемся. А по нам бьют и бьют. Командир наш, лейтенант Громов, ранен в плечо, матерится, но командует. И тут я вижу – прямо на нас бежит фриц с фаустпатроном. Метров пятьдесят, не больше. А пулемет заело…»

Мансур затаил дыхание. Он читал это как сводку сегодняшнего боя. Только вместо дрона – фаустпатронник.

Ничего не меняется. Ничего.

«…Я думал – всё. Конец. Сейчас он нас сожжет. У меня перед глазами вся жизнь пролетела. Ты, сынишка наш маленький… Я выхватил наган, высунулся из люка мехвода и начал стрелять. Не знаю, попал или нет, но он залег. А в это время наш наводчик Коля, царствие ему небесное, смог вручную башню довернуть и из пушки по нему ударил. Осколочным. От немца только ошметки остались…»

Мансур сглотнул. Он представил, как его молодой дед, почти мальчишка, высовывается под пули с одним наганом против смертника.

Такая же ярость. Такое же отчаяние. Как у Молота сегодня.

«…Когда все стихло, мы кое-как гусеницу натянули, отошли. А я полез на броню, проверить, не пробило ли где. И смотрю – ремня моего нет. Оказывается, когда я из люка высовывался, ремень зацепился и сорвался. Пряжка, батина еще, со звездой, где-то там и осталась, у того разбитого дуба, под которым мы стояли. Жалко, память была. Ну да ладно. Главное – живы остались. Будто сам Аллах нас в тот день уберег. Или отец с того света приглядел…»

Мансур замер.

Его сердце пропустило удар, а потом заколотилось так громко, что, казалось, его услышит весь экипаж.

…у того разбитого дуба…

Он медленно, как во сне, сунул руку в нагрудный карман. Пальцы нащупали холодный, шершавый металл. Он вытащил пряжку. Тусклый свет фонарика выхватил из темноты пятиконечную звезду, серп и молот.

Нет. Не может быть. Это просто совпадение. Дикое, невозможное, чудовищное совпадение. Таких дубов здесь тысячи. Таких пряжек были миллионы.

Но холодок, снова пробежавший по его спине, говорил об обратном. Это не было совпадением.

Это было посланием.

Он сидел в тишине своего танка, посреди войны 21-го века, и держал в одной руке письмо из 1944-го, а в другой – его материальное доказательство. И он больше не сомневался.

Тень его деда была здесь. Рядом.

И эта тень была живой.

Глава 3. Разговор на рассвете

Ночь не принесла сна. Какой тут сон, когда в твоем нагрудном кармане лежит холодный кусочек прошлого, который, по всем законам физики, не должен здесь находиться?

Мансур просидел в командирском кресле до самого рассвета, словно прикованный. Он снова и снова перебирал в голове события вчерашнего дня.

Предчувствие. Запах махорки. Безумный приказ. Чудесное спасение. Пряжка.

И письмо. Письмо, которое связало все это в тугой, леденящий душу узел.

Он не был мистиком. Всю жизнь работал с железом, с техникой, где все подчинялось чертежам, расчетам и логике. Двигатель либо работает, либо нет. Снаряд либо попадает, либо нет.

А тут… тут было что-то, что не укладывалось в его картину мира. Что-то настолько огромное и необъяснимое, что разум отказывался это принимать.

Я сошел с ума. Вот и всё. Простая окопная шизофрения. Боевой стресс. Галлюцинации.

Но пряжка в кармане была настоящей. Твердой. Холодной.

Когда небо на востоке начало седеть, он услышал шевеление. Экипаж просыпался. Первым, как всегда, был Кедр.

– Утро доброе, батя, – тихо сказал он, протирая глаза. – Хотя какое оно тут доброе. Вы спали вообще?

Мансур молча покачал головой.

Кедр внимательно посмотрел на него.

– Мансур Ибрагимович, вы сами не свой. После вчерашнего… Это нормально. Шок.

– Нормально, – буркнул Мансур.

Послышался звон металла – это Молот гремел котелком, собираясь вскипятить воду на маленькой газовой горелке. Скоро по тесному нутру танка поплыл запах дешевого растворимого кофе. Запах мирной жизни, такой неуместный здесь.

– Батя, кофе будете? – бодро крикнул Молот. – Я сегодня двойную порцию сахара бахну! Надо вчерашнее отметить! Второе рождение, как-никак!

– Давай, – выдавил Мансур.

Они сидели молча, прихлебывая горячую, сладкую бурду из железных кружек. Напряжение висело в воздухе. Его ребята чувствовали, что с командиром что-то не так. Но спрашивать боялись. На войне не лезут в душу. Если человек молчит, значит, так надо.

После завтрака Мансур не выдержал. Ему нужно было на воздух. Нужно было поговорить. Но с кем? С кем можно было поделиться таким, чтобы тебя не приняли за сумасшедшего?

Он вылез из танка. Утро было прохладным и туманным. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Он побрел вдоль разбитой улицы, мимо остовов домов с пустыми глазницами окон.

Мне нужен кто-то, кто поймет. Кто не будет смеяться. Кто верит…

И он вспомнил. Мурад. Командир разведгруппы из соседнего подразделения. Дагестанец. Спокойный, немногословный мужик лет сорока, с густой бородой и глазами, в которых была вековая мудрость.

Мансур видел, как Мурад и его ребята совершали намаз прямо в окопах, расстелив на земле плащ-палатки. Они не выставляли свою веру напоказ. Они просто жили ею.

Он нашел их у подбитого БТРа. Мурад как раз совершал утреннее омовение, поливая на руки водой из пластиковой бутылки. Он увидел Мансура, кивнул, но не прервался. В его движениях было столько спокойствия и достоинства, что Мансур невольно замер, дожидаясь, пока он закончит.

– Ас-саляму алейкум, Мансур, – сказал Мурад, вытирая лицо. Его голос был ровным и глубоким.

– Ва-алейкум ас-салям, Мурад. Поговорить надо.

Мурад внимательно посмотрел на него.

– Вижу, что надо. Пойдем, присядем.

Они сели на поваленный бетонный столб. Мансур долго мялся, не зная, с чего начать. Потом решился. Он вытащил из кармана пряжку и протянул ее Мураду на раскрытой ладони.

– Вчера… у нас бой был. Дрон на нас шел. Я… я не знаю как, но я почувствовал его. Отдал приказ, который спас нас. А потом нашел вот это. На броне.

Мурад взял пряжку, повертел в руках.

– Старая. ВОВ.

– Моего деда, – сказал Мансур, и голос его дрогнул. – Он танкистом был. Здесь воевал. Погиб. Ночью я прочитал его письмо. Он писал, что потерял точно такую же пряжку… у разбитого дуба. Там же, где я вчера почувствовал опасность.

Он замолчал, ожидая реакции. Смеха. Недоверия. Предложения отдохнуть.

Но Мурад смотрел на него абсолютно спокойно. В его глазах не было и тени удивления.

– И что тебя смущает, брат? – тихо спросил он.