Алексей Черкасов – Дурман (страница 22)
Упрашивать Ленку не пришлось. Через час она стояла на пороге его квартиры с огромным чемоданом на колёсиках.
– Это что? – кивнул Костя на чемодан.
– Как это – что? – удивилась Ленка. – Не в трусах же мне на работу ходить?
– Да ты тут набрала, как будто месяц жить собралась…
– Остальное потом принесу, за раз тяжело, – сказала Ленка и потащила свой чемодан в квартиру, но на порожке колёсики застряли. – Помоги, а?
Костя решил не спорить, поднял чемодан за ручку и отнёс в комнату. Когда Ленка вошла и уселась в своё любимое кресло, он сказал:
– Ну выкладывай.
– Да что выкладывать-то? Звонит сегодня утром телефон. Определяется Надюха, а там какой-то хрен…
– Это был я, – сказал Костя.
– Ты?! – обалдела Ленка. – А как у тебя оказался её телефон? И где она сама?
– Вот это я и хочу выяснить, – сказал Костя. – Надя исчезла.
– Постой-ка, – подозрительно сказала Ленка. – Ты так говоришь, как будто хорошо её знаешь. Я не помню, чтобы вас знакомила…
– Ты не знакомила, – ответил Костя. – Это неважно. Расскажи мне о ней.
Та задумалась.
– Да что рассказывать? Мы с ней учились вместе – на нашем биохиме. Но я потом на заочное перевелась, а она вообще бросила – замуж выскочила и свалила куда-то. Или наоборот? – свалила и там вышла? А год назад она вернулась – я её в магазине встретила, она обувь продавала. Ну и стали видеться иногда. Дружить мы особо не дружим, так…
– У неё есть кто-то? Я про мужчину.
– Честно? Я не знаю, но вообще она ничего хорошего о мужиках с тех пор, как вернулась, не говорила. Красавчик-то её нашёл себе какую-то бабенцию с шестым номером, да Надюху и выгнал. Детей они не завели, развели в миг… и вернулась она сюда после трёх лет в браке. Да там ещё какая-то мутная история из прошлого… не везло, в общем, Надюхе с мужиками…
– Слушай, Лен… – сказал Костя. – Расскажи мне всё, что ты делала, начиная с вечера вторника и по сегодняшний день.
– С позавчера, что ли? Да легко. А что это у тебя?
Она села на корточки перед Костей и провела ладонью по лбу.
– Шишка же. Обо что это ты так?
– Не помню, – сказал Костя, глядя ей в глаза. – Кажется, упал.
– Врёшь, – сказала Ленка. – Надо было сразу приложить холодное. А теперь так и ходи с рогом на лбу.
– Хватит меня разглядывать. Давай-ка, рассказывай.
– Ну что рассказывать…
И Ленка полностью и подробно пересказала три дня – тот, когда они встретились на планёрке в редакции, а также вчерашний и сегодняшний. Ленка вообще любила и умела рассказывать, она и в любой компании моментально становилась центром внимания. Ничего особенного в её воспоминаниях не обнаружилось, – кроме какого-то домогавшегося к ней вчера мужика, которого она, скорее всего выдумала, чтобы вызвать его ревность, – но Костя убедился, что из её жизни, действительно, выпали два дня.
– …а потом ты позвонил и позвал меня, – закончила она и, нежно посмотрев на Костю, положила руку ему на колено.
– Хочешь, теперь я расскажу тебе, как я провёл эти дни? – сказал Костя.
– Давай, только покороче.
По мере того, как Костя рассказывал, Ленка становилась всё серьёзнее, а когда он закончил, она сказала:
– Ты хочешь сказать, что я проспала двое суток и не заметила? А остальные – они тоже спали? Все, кроме тебя, Надюхи и этого монаха?
– И охранника в магазине, – сказал Костя. – Со временем наверняка найдутся и другие люди…
– Вообще-то я склонна думать, что скорее это ты бредишь, чем мы все. Ты попал под действие какого-то вещества – цветы, говоришь? Вряд ли. Может быть, алкоголь некачественный.
Костя сердито посмотрел на неё, но промолчал.
– …ведь нет никого, кто подтвердил бы твои слова, Костя. Надюха? Я верю, что ты тут с ней покувыркался, она девчонка – огонь. Но где она? Монах и вовсе, скорее всего, существует только в твоём воображении… в общем, Костя, надо меньше пить. И пошли спать, – она устремила на него особенно томный взор, который Костя видел только у неё.
Он не сдержался и рассмеялся. Ленка обиженно отодвинулась.
– Да, Ленок, – сказал Костя. – Твои выводы логичны. Действительно, некому сейчас подтвердить мои слова. Но у меня есть кое-что получше, чем чьи-то свидетельства. У меня – научные факты.
И он включил на диктофоне запись разговора с Прозоровым. Ленка терпеливо прослушала всё до конца, все сорок минут. Потом она помолчала несколько минут и, наконец, сказала:
– А он не может быть правда психом? Слушая, я кажется помню этого чудика. В прошлом году…
– Диагнозы я ставить не могу, – сказал Костя. – Не хватает квалификации. Но на вид – совершенно здоровый человек, очень увлечённый своим хобби. И заметь – он тоже ничего не помнит об этих двух днях.
Костя выдержал паузу, чтобы Ленка всё ещё раз переварила, и добавил:
– А теперь добавь сюда дату на твоём компьютере, да и на твоём смартфоне, если уж на то пошло.
– Согласна… – задумчиво проговорила Ленка. – Но даты уже в норме. Их как-то централизовано поменяли – просто в один миг на всех приборах время отмоталось на двое суток назад.
– Это только там, где возможно удалённое вмешательство. А вот обычные электронные часы… – Костя показал на табло над столом, которое показывало настоящую дату. – Люди не могут со временем об этом не задуматься. Кроме того, найдутся такие, как я, кто эти два дня помнит и знает о том, что они были. Они скажут…
Ленка с иронией посмотрела на него:
– Ты неисправимый идеалист, Костик. Люди верят в то, во что верит большинство. Те, кто сегодня помнит об этих двух днях, откажутся от своих воспоминаний как только убедятся, что окружающие о них не знают, а из каждого утюга говорят о глобальном сбое электроники.
– А астрономы…
– Так они молчат, Костя. Один нашёлся, и тот любитель. Кто ему поверит? Я уж не говорю о том, чтобы вникать во все эти его… э… эмердифи…
– Эфемериды, – подсказал Костя.
– Ага, они, – подтвердила Ленка. – Кстати, это же тот самый, который бредил про красную звезду и конец света? – она насладилась Костиным молчанием. – В общем, не майся дурью и пошли спать. Это ты себе завтра воскресенье устроишь. А у меня пятница…
– Но Надю-то надо найти!
– Ну тебе, может быть, и надо, Костя. А по мне – сама найдётся. Тебе в полиции верно сказали – собралась и свалила куда-нибудь с новым мужичком.
– Так в квартире разгром! – продолжал настаивать Костя.
– Да мало ли причин? В спешке собиралась…
– …мебель роняла, – продолжил в её тоне Костя.
– Короче не парь мне мозги своей Надюхой, – категорично ответила Ленка. – Ты идёшь, нет?
Она демонстративно сняла майку. Костя решил не сопротивляться.
Глава пятнадцатая. Раскаяние
Где-то на периферии сознания раздался стук захлопнувшейся крышки, и Клякса тихо заскулил. Пробитые гвоздями ладони горели и ныли, боль в них была нестерпимой. Уходя, Чёрт полил их спиртом, «чтобы не сгнили, ты же знаешь, Андрюха, что раны нужно обрабатывать», и теперь в местах, где гвозди пронзили плоть, был пожар.
Но боль была меньшим из зол. Главным, и именно тем, что заставляло Кляксу безвольно выть, была потеря надежды – он лишился последней возможности вырваться из этого подземелья. Эх, если бы он раньше почувствовал, что правая рука привязана непрочно… Но не почувствовал, и теперь оставалось только покорно ждать финала, в котором, как он понимал, ничего хорошего с ним не случится… Чёрт говорил, что он нужен какому-то хозяину. Кто такой этот хозяин, и для чего ему нужен именно он, Клякса, было непонятно, впрочем, оставалась призрачная надежда договориться с ним, раз уж с Чёртом не получается.
Боль, вроде бы, затихла, и он попробовал пошевелить запястьем правой руки. Шляпка гвоздя впилась в ладонь, не давая оторвать её от дерева. Клякса скривился и громко завыл – но не от боли, а от отчаяния. Однако на краю сознания возникло понимание того, что верёвка-то так и висит свободно, и если бы удалось освободиться от гвоздя…
Да как от него освободишься? Клякса попробовал оторвать ладонь от креста и… ожидаемого приступа боли не почувствовал – только в глазах потемнело, если может потемнеть в подземелье, куда не проникает ни один луч света. Странно, подумал Клякса, там же гвоздь. Когда Чёрт вбивал его, он чувствовал такую боль, что казалось, мир взорвался. Он орал так, что Чёрт даже шарахнулся и свалился с табуретки, на которой стоял.
А сейчас – только бесконечно сильное, ноющее ощущение и… больше ничего. Он пошевелил ладонь по вертикали и скривился – всё-таки боль никуда не ушла, она сразу наполнила кисть ломотой и резью.
Получалось, что если двигать ладонью по направлению вбитого стержня, то боль не так уж и сильна, а вот движения поперёк его приводят к её резкому усилению.
Клякса расслабил мышцы и решил немного повисеть без движения, чтобы боль утихла. Она, действительно, стала убывать, и Клякса подумал, что если долго висеть вот так, не двигаясь, то, наверное, можно умереть без каких-либо страданий, не чувствуя хотя бы физической боли. Неизвестно почему, перед ним стали проплывать картины воспоминаний далёкого прошлого: вот он, играя в песочнице, отобрал у другого мальчишки ведёрко, и тот заплакал, а Клякса пнул его, а вот он, едва поступив в первый класс первого сентября обматерил свою первую учительницу, которая… что она от него хотела-то? Он этого даже не помнил. Потом вереницей пошли другие картинки – первая сигарета, первая рюмка, а точнее, стакан, первая девушка, её слёзы и его грубость. И как апофеоз – избитая женщина, валявшаяся у него в ногах – он требовал денег, а она не давала. Этой женщиной была его мать.