Алексей Черепанов – Труба! (страница 6)

Жгуты: Взять. По два на человека. Не для огнестрела. Для себя. Если напорешься в темноте на острый выступ, перережешь артерию на ноге или руке – это единственный шанс. Поверх одежды! Иметь под рукой (пришить к рукаву, голенищу). Умение наложить одной рукой в тесноте – критично. "Айболит" продемонстрировал мрачный фокус: как зубами затянуть жгут на своей же руке. Жгут – это билет на ещё 10 минут жизни. Надежда на то, что "Айболит" успеет подползти. Или на то, что успеешь доползти сам. Иллюзорная надежда.

Аптечка "Айболита": Радикально урезана. Много места – бинты, йод. Оставить. Взято: Обезболивающие уколы (морфин) – по две ампулы на человека. Не для раненых – для себя. Чтобы заглушить невыносимую боль и ползти дальше. Стимуляторы (кофеин, фенамин) – ограниченно. Для финального рывка. Антидоты? От сероводорода – нет. От метана – кислород, которого нет. Взял ампулы с атропином – на случай нервного срыва (чтобы "отключить" паникёра уколом). Жестокий выбор медика.

Прочее:

Гирокомпас: На шею Волкову. Самый ценный груз.

Детекторы газа: На грудь Волкову и "Айболиту".

Рации: Одна! Маленькая, с закрытой частотой. У "Штиля". Только после выхода. В трубе – мёртвый вес. Но выйти и не подать сигнал – бессмысленно.

Провиант: Энергетические гели, шоколад, сало, соль. Максимум калорий при минимуме объема и веса. Вода: По фляге (1 л). Не больше. Пополнять нельзя. Риск обезвоживания – почти гарантирован.

Одежда: Теплая, но тонкая. Термобелье, флис. Верх – прочный, но не толстый брезент/плащ. Защита от ржавчины и острых краев. Перчатки обязательно! С прочными накладками на ладони и пальцы. Балаклавы – защита лица от ржавой пыли и острых выступов. Риск: Перегрев и потение вначале, сменяющиеся ледяным холодом к концу. Мокрая одежда = гипотермия.

Рюкзак: Минималистичный. Без карманов, выступов. Все внутри, обмотано тряпьем, чтобы не гремело и не цеплялось. Затянуть ремни до предела. Рюкзак – часть тела.

Процесс отбора был жестоким. Безмен Громова безжалостно клеймил лишний вес. Звучали его монотонные приговоры:

– Лишний магазин? Снять. Запасная каска? Оставить! Каска – обязательно (защита головы от ударов в темноте). Сухпай? Оставить, взять только шоколад и сало. Запасные носки? Оставить. Ноги будут стерты в кровь в любом случае. Фляга с "НЗ" спиртом? Вылить! Алкоголь + холод + стресс = быстрая смерть. Флягу – оставить пустой. Документы, фотографии семьи? Оставить. Свидетелей вашей смерти все равно не будет. Только мёртвый груз.

"Штиль" молча вынул из кармана потрепанное фото жены и ребенка, сунул его в карман брошенной куртки у стены. Его лицо было каменным. "Бизон" с яростью швырнул на землю запасной магазин и гранатометный выстрел, который тайком пронес "на всякий случай". Земля содрогнулась от тяжести брошенного металла.

Итог: Перед каждым лежал жалкий набор аскета-смертника:

* АКСУ-74 (без магазина, без штыка, приклад сложен)

* 2 магазина (60 пат.)

* 2 гранаты (чеки вынуты!)

* Нож на ноге

* Два жгута (на рукаве и голенище)

* Два "светлячка"

* Фляга с водой (1 л)

* Пакет с едой (шоколад, сало, гель)

* Аварийный запас медикаментов (у всех – морфин, стимулятор; у "Айболита" – доп. набор)

* Каска, перчатки, балаклава

Общий вес – под 25 кг. Все равно слишком много. Но меньше – нельзя. Это минимум для мизерного шанса выполнить задачу и не сойти с ума в пути.

Хасавов окинул взглядом их жалкие, смертоносные кучки снаряжения. Его взгляд упал на пустые руки, на сжатые челюсти, на глаза, полные страха и решимости.

– Вот и все ваше железо, "кроты". – В его голосе не было ни насмешки, ни жалости. – Остальное – воля. Тот самый максимум воли, о котором я говорил. Она не лежит в рюкзаке. Она – вот здесь. – Он стукнул кулаком себя в грудь. – Ее нельзя взвесить. Но она – ваш главный груз. И единственное, что может протащить вас через эти пятнадцать километров стали, ржавчины, холода, боли, газа и безумия. Готовьтесь. Утром – к люку. Время воли настало.

Они молча начали укладывать свой скудный арсенал. Каждое движение было медленным, осознанным. Каждый предмет – последним, что они брали в руки на воле. АКСУ казался непозволительно тяжелым и бесполезным в преддверии ползания по трубе. Гранаты – адскими шариками, готовыми рвануть от любого неловкого движения. Жгуты – зловещими удавками. Фляга с водой – ничтожно малой против предстоящей жажды. Но больше взять было нельзя. Только воля. Невидимая, невесомая, но бесконечно тяжелая ноша. Они шли навстречу стали и тьме, вооруженные лишь ею и безумной надеждой, что ее хватит на пятнадцать километров ада.

Глава 3: Преддверие Ада

Они не спали. Спать было невозможно. Ночь перед входом в трубу была не временем отдыха, а медленным удушьем. Семеро "кротов" забились в полуразрушенный подвал рядом с насосной станцией. Не блиндаж – просто яма под обрушенными перекрытиями, накрытая брезентом. Без света. Без тепла. Только ледяная сырость стен да гул далеких разрывов, доносившийся как похоронный марш из другого мира. Это была их последняя ночь "на воле". Но воля эта была клеткой перед камерой пыток.

Письма. Само слово казалось кощунством в этом аду. Кому писать? Что сказать? "Мама, я лезу в газовую трубу на 15 км. Шанс выжить – один из пяти. Не жди"? Но руки сами тянулись к карандашам и обрывкам бумаги – клочкам карт, оберткам от сухпайков, страницам, вырванным из блокнота "Айболита". Письма, которые, может быть, не отправят. А если отправят – станут последним криком в пустоту.

"Штиль" (радист) сидел, прижавшись спиной к холодной стене. На коленях – потрепанная фотография жены и дочки, приклеенная к обложке записной книжки. Он писал карандашом, который то и дело ломался от дрожи в пальцах. "Лен… прости. Не знаю, дойдет ли это. Задание особое. Очень сложное. Если не вернусь – знай, я люблю тебя и Настеньку больше жизни. Воспитывай ее счастливой. Не говори, как я умер. Скажи – погиб быстро. Не мучался…" Карандаш замер. Больше слов не было. Только слезы, которые он злобно вытер рукавом, оставив грязную полосу на щеке. Он сложил листок, сунул его за фото, а потом вынул обратно. Разорвал на мелкие клочки. Нельзя. Слишком правда. Слишком больно. Пусть лучше ничего не знают.

"Бизон" (сапер) не писал. Он сидел, обхватив голову руками, и глухо, как раненый медведь, стонал. Потом сорвался. Вытащил из-под камуфляжа простой солдатский медальон-иконку. Прижал к губам. Шепотом, перебивая себя матом, начал: "Господи… ну что ж ты… ну как же так-то… Мать Пресвятая… ну помоги, а… ну будь ты неладна эта война…" Молитва перемежалась с проклятиями, сдавленными рыданиями, снова молитвой. Он не просил выжить. Он просил сил не сойти с ума в темноте. Просил умереть быстро, если уж суждено. Его письмом был этот немой крик души в промерзшую тьму подвала.

"Айболит" (медик) писал методично, как историю болезни. На листке из медкарты. Адрес – брату, тоже врачу. "Серёга. Если читаешь это – меня нет. Задание связано с экстремальной средой. Риски: асфиксия, отравление H2S, гипотермия, паническая атака в замкнутом пространстве, механическая асфиксия при застревании. Клиническая картина будет соответствовать…" Он писал о симптомах своей возможной смерти с леденящей профессиональной точностью. Это был не крик души, а последний врачебный отчет. На обороте – дрогнувшей рукой: "Маме не показывай. Скажи – погиб в бою. Быстро".

"Скат" (Волков) смотрел на чистый лист. Кому? Родители погибли до войны. Девушка? Разошлись еще в училище. Товарищи? Все здесь, в этой яме, или уже в земле. Он взял карандаш. Вывел: "Тем, кто найдет. Просто знайте: мы пошли не за наградами. Тупик. Кровавый тупик в Судже. Попытка вырваться. Простите, если не вышло". Подписался: "Группа "Кроты". Сложил листок вчетверо. Сунул в нагрудный карман. Шанс, что его найдут, был равен шансу выжить. Минимальным.

Остальные либо писали короткие, обрывочные строчки ("Люблю. Помните. Простите"), либо просто сидели, уставившись в темноту, как "Сойка", чьи пальцы бессознательно теребили прицельную марку на прикладе АКСУ – единственную точку опоры в рушащемся мире.

Тревожная тишина

Она висела в подвале гущей сырости. Это была не тишина покоя. Это была тишина перед падением в пропасть. Звуки войны за стенами казались приглушенными, далекими, словно доносившимися уже из другого измерения. Каждый скрежет затвора, проверяемого в сотый раз, каждый шорох бумаги, каждый сдавленный вздох – звучали оглушительно. Люди избегали взглядов. Говорить было не о чем. Все слова были сказаны. Все аргументы – за и против – пережеваны до тошноты. Осталось только ждать. Ждать входа в ад.

"Гром" методично чистил и без того чистый ствол АКСУ. Его движения были резкими, нервными. "Тень" неподвижно сидел в углу, его лицо в полумраке было похоже на каменную маску. Только быстрое, частое дыхание выдавало внутреннюю бурю. "Айболит" перебирал ампулы с морфином в своей урезанной аптечке, будто сверяясь с невидимым списком. Звон стекла о стекло казался похоронным звоном.

Волков ("Скат") вышел ненадолго наружу – подышать. Вернее, попытаться вдохнуть полной грудью то, что, возможно, было последним относительно свободным воздухом. Ночь была ясной, морозной. Над руинами Суджи пылали зарева пожаров, оранжевые и зловещие. Звезд не было видно – только дым и отсветы пламени. Воздух пах гарью, пылью и смертью. Он вдыхал эту горечь, пытаясь запомнить. Скоро – только запах ржавчины, холодного металла и, возможно, сладковатый душок газа. Он посмотрел на часы. Половина второго. До сбора – полчаса. Сердце бешено колотилось, как птица в клетке. Он поймал себя на мысли: Хоть бы началось уже. Эта пытка ожидания невыносима.