Алексей Брусницын – За горизонтом событий (страница 6)
Александр поинтересовался, на каком основании происходит это вопиющее попирание его человеческих прав, ведь даже заявления от жены нет. На что следователь холодно возразил:
– It is not Russia, the call to police from your neighbors is enough.13
Потом его отвели в полуподвал, где оказалось что-то вроде КПЗ с несколькими камерами. У Невструева отобрали ремень и закрыли в камере, в которой стояли аж три пустые двухъярусные шконки с грязными матрасами. Подушек не было.
При камере оказался отдельный санузел, правда, без двери. В нем были обильно покрытая ржавчиной железная раковина и фаянсовая дырка в полу, по бокам от которой возвышались два рифленых постамента для ног – как в советском общественном туалете.
Засыпая, Александр надеялся, что, когда он проснется завтра, у него уже не будет болеть голова. А еще он подумал: «На самом деле круто. Такой уникальный опыт приходится переживать: тут тебе и измена жены, и застенки, и суд еще будет… Вот посадят меня ни за что на полгода, тогда точно книгу напишу наконец!»
Утром Невструев действительно проснулся без головной боли и почти без следов похмелья. В зарешеченное окно светило сентябрьское солнце, здесь, в Израиле, такое же яркое, как в любой из летних месяцев.
Кроме него в камере оказались еще два человека. Какой-то арс14 и молодой араб с ободранной мордой и правой рукой в гипсе. Александр пожелал им доброго утра, оба неохотно ответили и больше не проронили ни слова. «Что ж, наверное, так даже лучше», – решил он.
Им принесли по сэндвичу с тунцом и по баночке чего-то среднего между творогом и сметаной. Когда Невструев спросил по-английски, нельзя ли чая или кофе, полицейский лишь пожал плечами и кивнул на стопку пластиковых стаканчиков:
– Рак маим.15
А арс заметил:
– What a princess!16 – и рассмеялся.
Александр пошел набирать воду из-под крана.
После завтрака часа три ничего не происходило.
Невструев грезил будущей книгой на своей шконке, периодически впадая в забытье. «Как это прекрасно быть писателем, даже начинающим, – посещала его мысль. – Я как настоящий философ, даже лишенный свободы, могу путешествовать хоть в космосе».
Наконец заключенных вывели в коридор, по двое соединили наручниками и погнали на улицу к автозаку. Невструеву в пару достался травмированный араб.
Внутри кузова были малюсенькие ячейки с парными металлическими сиденьями. Узкое окошко под потолком показывало только верхушки деревьев и крыши домов. Понять, где едет автомобиль, было невозможно.
Видимо заскучав, араб решил поболтать.
– Ата́ оэ́в водька?17 – задал он неожиданный вопрос.
Невструев лишь плечами пожал.
– Они́ оэв водька,18 – араб расплылся в блаженной улыбке и смачно причмокнул. – Водька. Ммм.
– Зе, – Александр указал на его гипс. – Водька?
– Кен, – обрадованно закивал араб и начал, обильно жестикулируя, рассказывать о том, как выпил водьки, как упал и катился почему-то по улице. Невструев не во всем разобрался, но уточнять не стал.
Поняв, что разговор не клеится, араб потерял интерес к попутчику и стал отвратительным голосом напевать абсолютно немелодичную песню или, обладая таким же отвратительным слухом, как и голосом, безбожно перевирал ее мотив. При этом еще принялся в ритм хлопать себе по бедру здоровой, то есть пристегнутой к Невструеву рукой.
– Маспи́к19, – попросил Невструев.
Тот лишь улыбнулся и продолжил петь, как будто издеваясь.
– Маспик, ну! – потребовал Александр.
Попутчик продолжал игнорировать его недовольство.
Невструев пару минут потерпел. Запястье уже натерло. Араб вроде закончил песню, но через небольшую паузу затянул ее сначала.
Тут Александр не выдержал и саданул его локтем в ребра. Горе-певец ойкнул, посмотрел отсутствующим взглядом на соседа и заткнулся наконец.
«Он же ненормальный, – подумал бывший психиатр. – Зачем такого в тюрьму везут?»
Глава 5.
Двор следственного изолятора Абу Кабир был насквозь просвечен солнцем и полон горячей пыли. Подследственных высадили из автозака и загнали в клетку на улице, где с них сняли наконец наручники. Всего там набралось около двадцати в большинстве своем угрюмых типов.
Последними люди в оливковой форме солдат ЦАХАЛа привели двоих пленных с мешками на головах. Это было пугающе странно. «Наверное, террористы», – предположил Александр. В клетке мешки сняли, обнажив головы двух молодых арабов, почти мальчишек. Они сели прямо на землю и принялись болтать и смеяться. Их показное веселье было неприятно, однако терпеть его долго не пришлось – их увели внутрь тюрьмы первыми.
Потом стали уводить остальных. Как это принято в Израиле, все начали толпиться и пытаться прорваться вперед, как будто там их ожидало нечто приятное. Александр же, как всегда в таких случаях, никуда не спешил. Кроме того, что не любил толкотню, опасался обыска перед водворением в камеру. Гадал: заставят ли раздеться и предоставить для досмотра задний проход. Он пытался заранее относиться к этому как к медицинской процедуре, но никак не получалось…
Досмотр оказался формальным, в задницу ему никто, слава богу, не полез. Тюремной полосатой робы ему также не выдали, повели по коридорам как был: в футболке, джинсах и сандалиях.
Следующим пунктом был медосмотр. Пока русскоговорящий доктор или – кто он там, фельдшер? – мерил температуру и давление, Невструев рассказал о своем вчерашнем недомогании.
– Мне это все малоинтересно, – отвечал неприятный старикашка с затхлым запахом изо рта. – Своему семейному врачу расскажешь, когда освободишься. В сопроводиловке вот написано: угрозы здоровью нет. Сейчас у тебя давление почти как у космонавта. А вчера выпил небось, вот оно и скакануло? Так?
Александр смутился и пожал плечами.
– Так иди и позови следующего, – махнул на него рукой старикашка.
В камере оказались туалетно-зеленые стены, двухъярусные кровати и запах как в спортивной раздевалке с нотками восточных пряностей. С десяток арабов сидели кучкой и разговаривали. Любитель водьки оказался одним из них. Он зловеще посмотрел на Невструева и начал быстро-быстро лопотать по-своему.
– Шало́м ле куля́м! – поприветствовал всех вновь прибывший. – Они Александр. 20
– Ас-саля́му але́йкум, – ответил за всех один из арабов, развалившийся в самой вальяжной позе, по-видимому старший. Он не представился и стал что-то выспрашивать у вновь прибывшего.
– Ани ле медабе́р иври́т, – перебил его Невструев. – Англи́т, бевекаша́.21
– Ле англит, ле русит рак иврит вэ аравит,22 – ответил старший и встал со своего места.
Он подошел к самой дальней кровати и похлопал по верхней ее части.
– Ата́ по.23
Александр поблагодарил и полез наверх. Это оказалось не так-то просто – вспомогательных лесенок не обнаружилось. В отличие от КПЗ в СИЗО были подушки. Хлипкие, серые, без наволочек, но все-таки подушки. Он проложил руки между тканью и головой и растянулся с комфортом. «А что, жить можно», – подумал, но не тут-то было…
Старший вернулся к своим, и они продолжили общение. Очень активное. Пожалуй, даже слишком. Ранее, когда Невструев слышал арабскую речь, она казалась ему экзотической и местами даже мелодичной. Теперь же это было сплошное, безостановочное «гыр-гыр-гыр», периодически прерываемое грубым смехом. Один замолкал, и его тут же подхватывал другой. Они даже умудрялись говорить одновременно вдвоем, втроем, а то и все вместе. Причем происходило это исключительно на повышенных тонах, как будто участники полемики спорили, или ругались, или находились друг от друга очень далеко, а не на соседних койках. Александр попытался абстрагироваться, подумать о будущей книге, но это оказалось невозможно. Как если бы он находился в палате для буйнопомешанных.
Скоро это превратилось в пытку. Александру захотелось закричать, потребовать заткнуться. Вместо этого он спустился с полки и пошел в туалет. За стеклянной стеной, завешанной простынями и полотенцами так, чтобы посетителя заведения не было видно, располагался самый обыкновенный унитаз, а не какое-нибудь очко и самый обычный душ. Это немного порадовало.
Когда Невструев вышел из санузла, его подкарауливал старший. Очень возмущенно, на смеси английского, иврита, арабского языков и даже одного русского слова «биля́ть» он принялся объяснять, что в туалет ходить нельзя, когда в камере кто-то ест.
– Ми охе́ль? Ани ле роэ́,24 – удивился Александр.
Араб указал на травмированного. У того в здоровой руке был очищенный мандарин.
– А… Слиха́,25 – извинился Александр.
Старший укоризненно покачал головой, зыркнул гневно и отошел.
Невструев вернулся на свою полку, и пытка арабским продолжилась.
Они говорили и говорили, не оставляя тишине ни одной миллисекунды. Приходилось только удивляться скорости мышления этих людей, которым совсем не нужно было время на обдумывание очередной фразы. Мука усугублялась тем, что Александр не мог определить время, сколько он уже находится в этом кошмаре – полчаса, час или два.
Принесли обед. Он был ужасен: хлипкое пюре на воде и кусок рыбы в омерзительнейшей серой подливе. Арабы поглощали снедь с аппетитом и при этом умудрялись продолжать свою бесконечную дискуссию.
«Да не может же такого быть, чтоб над русским человеком так издевались! Еще немного, и я их понимать начну, – отчаялся Александр. – Да и потом, шайтан их знает, арабов этих, зарежут еще ночью во имя Аллаха за то, что мочился, когда они трапезничали. «Водька» этот еще наверняка на меня нажаловался. Прибил, дескать, калеку за песенку».